И хотя они все спрашивали и наверняка искренне хотели помочь, Ремус знал, что на самом деле его боль — только его ноша. Потому что все они — здоровы. А он — болен. Их жизнь тяжела, в ней тоже встречаются свои штормы, но ни один шторм не страшен, если сам ты — крепкое судно. А если ты насквозь прогнил, то остается только ждать волны, которая тебя добьет или вынесет на берег.
Этого они никогда не поймут.
День пятый
Ремус мучительно застонал, когда удовольствие прожгло его, выгнулся, когда оно выплеснулось наружу, а затем обмяк, удовлетворенно вздохнул, расслабился... и в ужасе подскочил, срываясь с влажной подушки.
Сердце стучало как ненормальное, казалось оно стало размером с квоффл. Голова ещё полнилась сном и мальчику понадобилось секунд двадцать, чтобы сообразить, где он находится.
Он в своей спальне. Сейчас ночь...
Волчица ему приснилась. Всего лишь приснилась, её здесь нет.
Внизу живота разливалась приятная тяжесть.
«О Боги...»
Ремус почувствовал как разом похолодели ладони.
Нет, пожалуйста, только не опять!
Он сорвал одеяло. Сердце подавилось и провалилось куда-то.
Мерлин, нет, нет, нет!
Ремус рванул в душ и сначала смыл с себя все последствия сна.
А потом у него началась истерика.
Профессор Джекилл был не только школьным учителем. Его многочисленные работы по теории разделения магического сознания на темное и светлое, включали в себя серьезные психологические исследования. Проще говоря, он был дипломированным психологом и администрация школы не могла ему это спустить.
Война на многих оставила свой отпечаток. Многие ученики потеряли близких и друзей в Каледонском теракте, родственники некоторых погибли просто от нападения Пожирателей, родители большинства вступили добровольцами в Мракоборческий отдел Министерства.
Психологическая помощь была нужна школе как воздух. И Дамблдор, ещё в начале сентября поручил это дело доктору Джекиллу — Ремус слышал объявление, сделанное за одним из воскресных завтраков. Но он сам, как и подавляющее большинство студентов, скорее согласился бы подставить свою голову под бладжер, чем позволил кому-нибудь копаться в своих мыслях. Почти все восприняли назначение профессора, как личное оскорбление и с авторитетным видом заявляли, что уж кому-кому, а им помощь точно не понадобится! Но тем ни менее, с той поры у кабинета доктора частенько можно было встретить какого-нибудь студента с блокнотом, который торопливо переписывал часы приема и оглядывался с довольно-таки диким видом.
Наступил момент, когда Ремус и сам стал таким студентом.
Он не знал, что с этим делать.
Он не мог больше так жить.
Он болен, ему нужна помощь, сам он с этим не справляется! Остатки прежней рассудительности и рациональности привели его в кабинет доктора Джекилла, но когда он с падающим сердцем поднял руку, чтобы постучать, не представлял, как вообще можно говорить обо всем этом.
Джекилл сидел за своим столом и проверял работы, окруженный своим творческим беспорядком. Книги, свитки, ковры, картины, волшебные механизмы, чучела волшебных животных на стенах. Когда Ремус заглянул в кабинет, профессор поднял голову и его золотые очки сверкнули в свете лампы.
— А, Ремус! Здравствуй, заходи! — профессор отложил перо и поднялся, снимая со спинки стула свою мантию. — Какими судьбами?
— Я... — ну, вот и оно. — Мне надо поговорить... с кем-нибудь. Понимаете? — и он остановился неподалеку от двери, нервно комкая листок с часами приема и отчаянно сражаясь с желанием сбежать.
Ремус ожидал, что профессор встревожится и бросится к нему с расспросами, но тот только улыбнулся и обошел гигантские стопки из книг, окружающие его стол.
— Конечно, я как раз сейчас свободен! Проходи, — и он жестом пригласил Ремуса присесть в одно из кресел у камина. Между креслами примостился круглый чайный столик на колесиках — кроме двух чашек с танцующими гиппогрифами, на нем стояла очень красивая клетка со спящей феей-светляком, от которой исходил мягкий, матовый свет.
Кресла были завалены свитками, инструментами, рубашками и мантиями, но когда профессор указал на них, все эти вещи торопливо разлетелись по местам.
Ремус сел.
— Выпьешь со мной? — Джекилл коснулся палочкой чайника, стоящего на одной из книжных стопок. Из носика мгновенно повалил пар.
Ремус ничего не сказал.
Он сидел как на иголках. Ему хотелось уйти. Он зря пришел, всё зря, ему это не нужно, он должен уйти!
— Итак, прежде всего, Ремус,помни: что бы ты ни сказал — всё останется в пределах этого кабинета. Но если ты не готов или не хочешь говорить...
— Я готов, — выпалил Ремус. — Я просто... не знаю... — он нервно засмеялся и потер лоб. — Не знаю, как, понимаете? Мерлин, это ужасно...
— Я могу тебе помочь. Ты ведь хотел поговорить со мной о полнолунии, верно?
— Откуда вы знаете? — удивился Ремус.
— После него ты как будто не в себе и это заметно, поверь мне. Я не могу обещать тебе, что смогу вылечить твою боль. Но одно пообещать могу — как только ты выговоришься — тебе станет легче.
Ремус молчал, тяжело сглатывая и глядя, как пар клубится над его чашкой.
— Я не знаю... с чего начать.
