— Три года назад ты вернулся с загипсованной рукой и всему курсу хвастался как свалился с гиппогрифа! — Лили схватила его за куртку, удерживая, хотя Джеймс был уже весь там. — Джеймс!
Он оглянулся на неё, светясь азартом, но увидел её белое лицо, вспомнил, как сильно она боится высоты и подавил горький вздох.
— Ну ладно. Придумаем что-нибудь другое. Пошли.
Лили тяжело сглотнула, поймав взгляд, которым он проводил какого-то мальчишку, который уже примеривался к одному из гиппогрифов.
Мерлинова борода. Она об этом пожалеет.
— Хорошо, — выдавила она, удержав его. — Давай прокатимся.
Гиппогриф, которого выбрал Джеймс был очень красивым, светло— серым, с белым оперением на крыльях и хвосте. Когда Лили приблизилась к нему, он быстро повернул голову набок и на девушку настороженно взглянул янтарный, суровый глаз. От гиппогрифа пахло лошадью, перьями и немного навозом — запах был как в голубятне, в которую они с Северусом лазили в детстве, подкармливая его больную сову.
Попону сняли и под ней обнаружилось нечто наподобие седла со стременами и уздой, один вид которой вызвал у Лили трепет. Когда же Джеймс усадил её в седло и Лили почувствовала, как движется под ней сильное, мускулистое тело, её трепет перерос в настоящий ужас, сопровождаемый сильным ознобом.
— Джеймс, он сейчас взлетит, -тоненько произнесла она, когда гиппогриф нетерпеливо забил копытом и переступил с места на место.
Джеймс рассмеялся и легко вскочил в седло позади неё.
— Один круг — один галлеон, — серьезно напомнила Джеймсу конопатая девчонка — та самая «девушка» Ганса.
Джеймс бросил ей маленький мешочек.
— За нами не занимать, — он подмигнул девчушке и она покраснела.
— За перья лучше не дергать, — шмыгнула носом она, когда увидела, как Лили положила руки на шею монстра. — Он этого не любит. Может откусить палец.
Лили заледенела и вцепилась в крайне ненадежную, на её взгляд, ручку на седле.
— Ну что, поехали! — Джеймс прижал её к себе покрепче. Момент был неподходящий, но Лили все равно почувствовала, что он слегка возбужден. Поразительно, как его могут заводить такие вещи — у неё самой от ужаса зуб на зуб не попадал.
Люди, прогуливающиеся по ярмарке остановились, когда гиппогриф расправил гигантские крылья. Все любили это зрелище и Лили сегодня сама пару раз останавливалась, посмотреть, как крылатый зверь разгоняется и взлетает, унося в морозное небо восторженные крики наездников. Но сейчас она была одним из них. И это было совсем не круто.
— Боже-Боже-Боже... — тоненько забормотала она, когда гиппогриф снялся с места и побежал. Её подбрасывало в седле, тревожа и без того не утихшую боль в низу живота, от страха она вся обратилась в камень, вверив свою жизнь хлипкой ручке на кожаном седле. Она сама не слышала, что бормочет всё громче и громче, как вдруг Джеймс рывком прижал её к себе и в тот же миг гиппогриф присел, оттолкнулся от земли, хлопнув крыльями и взмыл вверх, да так резко, что Лили чуть не стошнило. Возникло такое чувство, будто некоторые очень важные органы так и остались на земле. Словно со стороны она услышала свой отчаянный визг и хриплый вопль Джеймса у себя над ухом.
«Господи, Господи, Господи!» — безотчетно молилась она, онемевшими ногами сжимая бока гиппогрифа, пока её тело рывками подбрасывало всё выше и выше. «Боже, не дай нам упасть, не дай упасть!»
И тут внезапно рывки прекратились, её выпрямило, развернуло и ветер перестал срывать её с седла. Она уже подумала, что они, должно быть, приземлились, как вдруг услышала у себя над ухом далекий, уносящийся вместе с ветром крик:
— Открой глаза!
И она открыла.
Хотя бы раз в жизни, но каждый человек испытывает это чувство.
Когда счастье вдруг выходит из берегов.
Внизу раскинулась Годрикова лощина — ладонь, полная снега, такого гладкого и ослепительно— белого, что по нему хотелось хлопнуть пятерней. Казалось, что мир протягивает её сливочному зимнему небу, чтобы оно уткнулось в неё лицом.
— Джеймс... — восторженно крикнула Лили, слегка задыхаясь от захвативших её чувств. Мимо них проносились птицы. — Джеймс!
— Я знаю! — радостно крикнул он в ответ.
— Потрясающе! — выдохнула она, глядя вниз, на скользящую по снегу серую ленту речки, на ёжик елей и безупречно— гладкий рисунок белоснежных холмов. — Джеймс, это просто невероятно! — и она засмеялась, выталкивая из себя остатки страха. — Я лечу! ЛЕЧУ-У!
Джеймс издал довольное хриплое «Ха!» и взвыл на манер американского койота. В этот же миг гиппогриф хрипло каркнул, словно тоже хотел поделиться с ними своим восторгом, а потом вдруг сделал мощный гребок всеми лапами сразу, взмахнул крыльями и спиралью упал вниз, прижав крылья к бокастому крупу.
Лили смеялась и визжала, Джеймс счастливо ругался и тоже что-то орал.
Довольный, засидевшийся на земле гиппогриф купался в океане облачного, текущего во все концы перламутра, падал, взлетал, нырял, скользил по ветру, как по исполинским шелковым лентам, а наездникам только и оставалось, что тонуть в хлопающей одежде, как можно крепче держаться друг за друга и просто заходиться от восторга.
