А дело было так – на следующий день после свадьбы, когда отыграли дежурный «мендельсон» в ЗАГСе и пережили многолюдную гулянку в ресторане, а дома остались только новоиспеченные супруги и ближайшие родственники, к ним пришел незнакомый и довольно странный пожилой еврей в берете и два молодых парня в шляпах. Необычные гости были радушно приняты родителями молодых, спешно под локотки уведены на кухню, и после коротких приготовлений прямо в столовой родительской квартиры возник балдахин на четырех палках, которые держали те два парня и дядья молодых. Молодоженам предложили на радость родителям и Эсиной бабушке «сделать как положено и пожениться, как принято». Что «принято» это у евреев, молодожены поняли, а вот куда и зачем положено, особенно не вникали, ну раз всех это так порадует, а им не сложно – почему бы и нет.
Новоиспеченный супруг для приличия поартачился, что, мол, уже не мальчик и могли бы с ним согласовать, да кто его там слушал – отец приобнял и объяснил, что заранее не говорили, чтобы ребята не сболтнули, а то потом хлопот не оберешься, до сих пор за прошлый отъезд родственников их с матерью периодически в «контору» таскают.
Эся потом не поленилась и бабушку о сути обряда расспросила, и оказалось, что для них, евреев, эта хупа куда важнее, чем ЗАГС, там сегодня туда расписались, завтра обратно – большое дело, а вот хупа – это на всю жизнь и не только перед людьми, но и перед Богом. Бабушка всегда критиковала всех, в первую очередь советскую власть и свою дочь, Эсину маму. Тут она тоже ложку дегтя подмешала, рассказав, что сделали всё не как у людей, невесту даже в микву [12] не сводили. Подумав, она все же примирительно утвердила, что делать нечего, все равно все миквы фашисты разрушили, а те, что сохранились – советские под бани приспособили, засыпали или перестроили.
Они в тот день несколько часов проговорили, бабушка рассказывала эмоционально и подробно, как всегда, когда речь шла о «тех временах, когда латвийское масло было настоящим – желтым и сливочным, а не этим белым кирпичом с водой». В суете дней их разговор утек, как колечко в песок юрмальской дюны, а в квартире Марка вдруг некстати пророс.
Проплакавшись и попричитав о поруганной чести, Эся вдруг очень рационально, по-Эстер-Ароновски, объяснила Марку, что все это ошибка, хотя и очень приятная, что больше этого повториться не должно, ну или не должно повторяться часто. Она, конечно, после всего этого обязательно с мужем разведется, но пока этого не случилось, он, Марк, как мужчина должен позаботиться о ее добром имени и ни в коем случае не компрометировать встречами в городе и назойливыми звонками на рабочий телефон.
Эти правила безукоризненно Марком соблюдались, он в детстве рэб Ароном и мамой был приучен – чтобы получить липкого петушка или тейглах [13], нужно выполнить какие-то условия, маме ли помочь, оценкой ли хорошей порадовать или выучить благословения из толстой книги рэб Арона. Да и позже, налаживая жизнь в чужом городе, он так часто терпел, что терпение стало частью натуры Марка и теперь, по иронии судьбы, немало пособляло в делах любовных. Встречались они с Эсей часто, по три-четыре раза в неделю, горели, плавились и тлели между встречами.
Для Эси он был человеком из другой жизни, иногородней и бедной, но при этом такой интересной. Она уважала его за то, что, приехав издалека, он сумел сам, без чьей-либо помощи встать на ноги, это очень выгодно отличало Марка от ее мужа, да и любовником он был не в пример супругу. Поражалась она его начитанности и жизненному опыту, удивлялась прекрасному владению идиш, не свойственному ее рижским сверстникам, и им же не свойственному взгляду на многие жизненные вопросы. Так что гармония была полной, ощущалась и душой и телом, одно обстоятельство не давало ей перерасти в семейную идиллию – как-то не получалось у Эси развестись.
Сначала сомневалась, потом не решалась, потом так все по накатанной пошло, что и менять вроде было ни к чему. Главное, она не знала, как сказать Марку, который бредил детьми, через раз упоминал о племянниках и прочей малолетней родне, как открыть ему свою женскую проблему – детей у них с мужем категорически не получалось. Не то чтоб выкидыш или что-то такое, просто не беременела она и все. Словом, угрызения совести ее мучили не только перед мужем, но и перед Марком. Она считала, что раз мужу детский вопрос довольно безразличен, а Марку так важен, то пусть уж лучше все останется как есть.
