Повеяло суровыми ветрами фестивалей авторской песни. Феликс решил не реагировать на тренированное хамство, и, присев на небольшой ветхий диванчик, стал разглядывать стены заведения, увешанные портретами артистов и певцов, исписанные пожеланиями и автографами. В коридоре появилась пожилая чета. Опрятные, худощавые. Неожиданно всплеснув руками, женщина воскликнула:
– Смотри, Гриша, всё как раньше в Домжуре! На стены, на стены смотри, Гри-ша! Как в Домжуре всё!
– В Домжуре на стены не блевали и не ссали, Верочка, – без энтузиазма ответил супруг и громко кашлянул.
Под восторженной надписью «Спасибо за чудный вечер! С любовью от Тимура Гоева» мелким шрифтом было приписано: «Бард Юрий Спаниэль – бездарный пидор».
Феликс понимал, что выхода всего два: либо вынужденно пить, либо покинуть заведение. В этот момент в холле появился Семён Аркадьевич:
– Ты куда меня привёл, Сёма? – процедил Монахов. – Это что за храм альтернативной культуры?
– Успокойся, успокойся, Феликс. Я же тебе говорил, что интерьеры здесь суровы, кухня не мишленовская, акустика, как в склепе…
– Откуда ты знаешь, какая в склепе акустика?
– Мы по юности могилу какого-то известного немца вскрывали. Ночью было. Но об этом я сейчас не хочу. Поэтому успокойся, Феликс. Место – дерьмо, но оно нам сегодня надо.
– Сами вы дерьмо, – зло прошипела худощавая дама в свитере. – И заплатите две девятьсот за билет, в конце концов. Это с обеих.
– С обоих, если вы имели в виду не «морды», – поправил Семён Аркадьевич. – Мы приглашены. А юноша вообще в жюри.
– В каком на хуй жюри?! Что за подставы, Сёма? – наклонился к уху Семёна Феликс.
– Феликс, для меня это важно. Я обещал своему другу Толе Моравскому, что ты будешь в жюри конкурса. За это он мне поможет в одном деле. Ты медийное лицо, нам это необходимо.
– Какого конкурса, Сёма? Что ты несёшь? – нервничал Феликс.
– Конкурс авторской песни «Струны магистралей жизни». Для меня это важно, Феликс.
– Стоп, Сёма! Толя Моравский, Толя Моравский… это не тот самый тип, что шляется по всем ток-шоу и рассказывает, как пил с ушедшими в мир иной известными актёрами?
– Анатолий сам прекрасный актёр! На ток-шоу он делится с народом воспоминаниями. Феликс, умоляю, пойдём в зал.
– Сёма, я не выдержу этой самодеятельности трезвым.
– Я договорюсь, чтобы в твою бутылку с колой налили виски.
Помещение показалось Феликсу слишком тёмным и неуютным. Перед небольшой сценой расположились составленные в ряд столы, укрытые синими скатертями. Из напитков была минералка и упомянутая Сёмой кола. Коллеги по судейскому корпусу Феликса расстроили. Жюрить были призваны: поэт-почвенник и пьяница Борис Степаненко, потерявшая счёт годам и выпитому актриса Вероника Дубко, режиссёр причудливых театральных форм Марк Серпентский и известная своей безотказностью певица Марина Норд. Председателем значился Анатолий Моравский. Зрители усаживались за столики, делали первые заказы. До Монахова долетали обрывки фраз: «…нет, лучше сразу триста, а есть креплёное?.. водка точно не палёная?» Официантки вызывали чувство жалости. Это были девушки с впалыми щеками и скучными лицами, одетые в бесформенные юбки и блузки. Первым на сцену пригласили Юрия Калужского, обладателя нескольких околомузыкальных призов и премий. Одет Юрий был безвкусно и винтажно. Клёшеные брюки бежевого кримплена не сочетались с зелёной рубашкой, воротник которой распластался по плечам певца. Точно такую рубаху Феликс видел на фотографии отца из 1960-х. Два раза дунув в микрофон, Юрий сказал «Осень» и заголосил.
Припев звучал так:
Юрий закончил, раздались жиденькие аплодисменты. Для оценок были заготовлены таблички с цифрами от одного до пяти. Феликс поднял единицу. Конферансье Илья тут же обратился к Монахову:
– Феликс Генрихович, хочу поинтересоваться, а почему вы поставили самую низкую оценку среди всех членов жюри?
– У меня вопросы к словам. К какой хорошей истории ведёт веточка, да ещё и оброненная голубем? Ну и с Евпаторией не совсем понятно. Зачем он девочке по ночам кричит Глория?
– Со стихами разобрались. А что касается музыки?
– А музыки там, в принципе, и нет. Здесь она вторична.
Илья тут же обратился к Моравскому:
– А чем обусловлена ваша пятёрка?
– Песня берёт за душу. Да и с Евпаторией у меня связано много. А ещё я люблю Глорию Гейнор. Но и Юрий Калужский хорош. Не Глория, но хорош.
Бард Юрий нервно поклонился, сорвал с плеча гитару и ушёл со сцены.
