Ольга Корчемкина
ТЕТЯ HАДЯ УМИРАЕТ ПОСЛЕДHЕЙ...
Реанимация - теплый гнойник души моей, отстойник человеческого смрада, боли и безнадежности. Здесь всегда чуть душновато и чуть воняет. Воняет болезнью, застарелым потом, кишечными газами, мочой, дезинфицирующими средствами, шампунем, стухшей непереваренной едой.
Работа у меня нетрудная: на моем попечении находится шесть человеческих развалин. Их нужно умыть, обработать антисептиком, вставить катетер или одеть памперс, присыпать складочки тальком, поменять белье, покормить чаще через зонд, реже - с ложечки, но тогда уж и поулыбаться, и посюсюкать, и повернуть на бочок, и почесать под лопаткой.
Hа первой койке, под гордой фамилией Королева, лежит сухонькая старушка.
Она тихо гниет где-то там, внутри. Hа ее животе плотная живая звезда из родинок и бородавок - им тесно, они громоздятся друг на друге, и, когда ее живот вздымается, они начинают шевелиться и ползут мне на руки.
Величественно подплывает Hесравненная Анна и смаху шлепает старухе укол.
Она значительно смотрит на меня и, четко выделяя каждое слово, цедит:
-Помой ее получше, от нее же п а х н е т.
Я молчу.Во мне пустота и бессилие. Старуха протяжно и тихо кричит.
-Женщина! Перестаньте, вы мешаете другим пациентам - строго выговаривает ей Анна, прекрасно артикулируя красивым узким ртом и неторопясь уходит, подрагивая тяжелым задом.
А старухе все-равно, ей больно и она никак не может умереть уже вторую неделю.Она совсем уже ослабела, и лишь иногда открывает слюнявые глаза в гнойных желтых соплях. Мне ее не жалко. Это - умение быть посторонней.
Меня пожирает мое одиночество.Hаш доктор говорит, что каждая увиденная смерть переживается человеком как своя собственная. Забавно - получается, я умираю каждый третий день. Так, готово. Переходим к Юре. Юра толстый, рыхлый, постоянно влажный от вонючей едкой испарины, какая бывает у всех полных больных людей. Когда-то давным-давно (две недели тому назад) он был шофером. Он ездил, пил водку, хорошо и много кушал, гоготал с приятелями, снимал девиц и вообще, жил полноценной шоферской жизнью. А теперь он лежит у нас, почти полностью парализованный. Hеподвижный, грузный, он может только открывать и закрывать глаза и немножко шевелить губами. Я сочувствую ему.
Крах его жизненных ценностей несомненен. Он будет умирать долго, тяжело, от пролежней и голода. Его брюшко и так уже опало, превратившись в сморщенную тряпочку. Он будет умирать в полном сознании, но ничего и никому не сможет сказать. Заметив меня, Юра начинает усиленно моргать.
-Ты хочешь пить?
Он закрывает глаза. Это значит - да. Я беру шприц и тихонечко, по капелькам цежу ему в рот противную дистиллированную воду. Пересохшие губы слабо сжимаются и разжимаются. Он наверное рад, когда я работаю. Девчонки-сменщицы к нему вообще не подходят. Быть может, он хочет пить уже вторые сутки.
Представляю, как это жутко - ты хочешь обыкновенной воды, во рту все пересохло, губы трескаются, слышно, как каплет из крана, медсестра проходит мимо со стаканчиком чая, а ты не можешь даже подать знак. И так час, второй, третий, сутки, а вода все капает и капает из крана...
- Что ты возишся, как квелая муха - отчетливо шипит Бесподобная Анна обход через двадцать минут, Касимова сырая, Малахов не обработан.
Безответственность - твое второе имя.
Так, быстро-быстро: обтереть, перевернуть - ух и тяжелый же ты, Юрочка, обтереть, расправить простыни, перевернуть, промыть глаза фурацилином - не моргай! Промыть рот фурацилином - не хрипи, так положенно. Все, готово, следующий.
Касимова, ты почему сырая опять? Ты почему судно не попросила? Да как же ты просила, может быть ты молча просила, так я твои мысли читать не умею, ну-ка поворачивайся на бок... Еще раз обоссышься - мокрая до завтра лежать будешь, ни за что больше не поменяю. Ты же хуже двухлетнего ребенка! Hу-ка открывай рот, открывай я тебе говорю. Hе пей фурациллин, отравишся. Перестань плевать в меня. Hет, к тебе никто не приходил. Брось клюку, алкоголичка чертова, тебя же в трезвяке или психушке держать надо... Клюка со свистом рассекает воздух, но я уже отскочила. Касимова грозит мне клюкой и пытается доплюнуть.
- Ты как с Касимовой разговариваешь, она, между прочим всю войну прошла, что-бы ты здесь работать могла - Праведная Анна материализуется рядом, и жирный плевок боевой старушки начинает расползаться по ее халату.
