Ничего не скажу ей о маленьком чернявом офицеришке, решил я, который, как утверждают, даже замахнулся на Бачевского, чтоб хоть пощечиной отплатить за презрение, с которым Молодой Помещик разорвал пополам протянутую ему для чтения бумагу. Зачем говорить?
Я знал – Тетке не известны подробности смерти брата. Теперь, когда она, кажется, решилась выведать, как он умирал, как выглядели его убийцы, когда не боялась уже знать, думать об этом, – я не имел права подорвать в ней веру, благодаря которой она наконец могла оплакивать брата уже не как ожесточившаяся в своей ненависти бачевская барыня, а просто как старая, больная, перстом божьим отмеченная женщина: не имел права, даже если вера эта основана была на заблуждении.
Теперь не имеет значения, – внушал я себе, спешно придумывая историю, которую должен был поведать сейчас Тетке, – не имеет ровно никакого значения, что его друзья были ее врагами, а убили его как раз за то, что он выступал против того, за что она боролась. Это не имеет значения. Первые страшные годы уже позади, и сейчас у статуи Флориана молится всего лишь старая, обезумевшая от своих мыслей женщина.
Итак, ни слова об истерических выкриках несостоявшегося юриста, ни слова о речи командира «лесного отряда», который, объявив, что в будущей Польше воцарится истинная демократия и каждому воздастся по заслугам, будь то крестьянин, ксендз или помещик, вдруг так закончил свое выступление: поскольку «стоящий тут перед нами потомок знатного рода опозорил память отцов своих, оскорбил закон и отечество и не пожелал воспользоваться редчайшим, любой бы руки нам за это целовал, актом милости, – над ним, во имя будущей демократии, свершится приговор, который он заслужил позорными своими деяниями».
Когда она спросит меня, как он умер, я отвечу одно – спокойно. Ведь она ни от кого не узнает, что залп не попал в цель, что бывший студент юридического факультета, вытащив огромный парабеллум, спокойно, выстрелом в упор добил Молодого Барина.
Зачем ей знать все это? Завтра утром мы отдадим ларь на хранение в ризницу какого-нибудь городского костела, а потом уж я сам займусь продажей земли, чтобы ей, последней в роду старухе, осталось немного денег на будущую ее жизнь в городе.
– Спасибо тебе, – сказала, вставая с колен, Тетка. – Теперь можем ехать. Только быстрей.
Я осторожно проехал еще несколько холмиков, на которых тоже некогда стояли дома, и, сократив таким образом путь – объезд был далеко, – вывел лошадей на гравий шоссе.
– Дальше, – одобрительно шепнула Тетка. Я взмахнул кнутом; теперь мы неслись коротким галопом, сотрясаясь от толчков, когда колеса брички подскакивали на выбоинах. Было что-то упоительное в этом беге среди темнеющих в ночи высоких тополей на обочине. Там, где в вырытых некогда огнем артиллерии воронках посадили молодые деревца, кнутовище в моей вытянутой руке ритмично подрагивало от легких ударов тоненьких веточек. Капли росы, возвещающей близость рассвета, падали с листьев от этих ударов и мелким дождичком разбивались на наших лицах.
– Быстрей! – воскликнула бачевская барыня. Ее как подменили. Откинувшись назад, будто с поводьями в руках, она тоже правила переходившей в продолжительный галоп упряжкой, Тетка сперва улыбнулась неуверенно, а потом – лицо ее перестало выражать страдание и ненависть – вдруг крикнула как некогда, во времена наших первых совместных поездок:
– Стегани, стегани, э-эх, родимые!
Но полный ямщицкой удали окрик этот словно бы пробудил в ней прежнее страдание и ненависть, накликав беду, и лошади, подстегнутые резким ударом кнута, не рванули, как можно было ожидать, вперед, а неожиданно осели на крупы, – колеса брички занесло за придорожную канаву, отделявшую шоссе от поля.
– Дьяволы, – выругалась Тетка, грузно поднимаясь с лавки, угрожающе накренившейся над темной полосой рва. – Верно, колесо отлетело. Какой идиот положил тут бревно?
– Простите великодушно, пани помещица, – отозвался из густой тьмы придорожных кустов резкий голос, по которому я сразу же узнал «посланца подпольной армии».
Мгновенье Тетка колебалась. Если я верно прочел ее мысли, она прикидывала в уме все варианты бегства. В ожидании ее приказа я легонько натянул вожжи и даже немного успокоил еще дрожавших от испуга коней. Левая моя рука нащупала лежащее на заднем сиденье кнутовище.
«Как только она крикнет, – думал я, – надо будет сперва хлестануть по физиономии делегата штаба, а потом стегануть по крупам пегих, чтоб они одним махом вытащили бричку; а там уж, проскочив бревнышко, лежащее на дороге, гнать прямиком в город». Именно так и думала Тетка. Низко перегнувшись, словно бы испуганная рискованным положением экипажа, она внимательно посмотрела на зарывшееся в песок высокое заднее колесо.
– За что же мне прощать? – сухо спросила она. – Вы, молодой человек, – обратилась она к нему, словно к мальчишке, – вы, молодой человек, лучше бы помогли помещице.