Я пошел, сам не зная куда. Возбуждение, охватившее меня с ночи, проходило, как будто кончалось действие наркотика. Тело начинало мертветь, двигались только ноги. Я шел по какому-то пустырю, усеянному битой черепицей, кусками жести, закопченными камнями. Среди куч пепла торчали изогнутые фонарные столбы и черные деревья с остатками ветвей. За чугунной оградой в щели стояли, вцепившись друг в друга, черные куклы – заживо сгоревшие люди. Я выбрался на асфальтированную дорогу с трамвайными рельсами. Шли люди с узелками – и люди и узелки были такого же цвета, как выжженный пустырь.
Я дошел до уцелевшего квартала. Около громкоговорителя стояла толпа. Полицейский делал знаки рукой прохожим и велосипедистам, чтобы они остановились и сняли головные уборы. До меня долетели слова:
«Заботиться о благоденствии подданных империи и стремиться к тому, чтобы все страны разделяли радость совместного процветания, – таков завет моих небесных предков, и я неустанно действовал в этом направлении… Когда я думаю о верноподданных… мои пять внутренностей разрываются от скорби…»
Это был голос государя – его указ о прекращении войны. Толпа стояла молча, не двигаясь, не выражая ни скорби, ни радости. Начали играть государственный гимн. Толпа продолжала молчать.
Я прошел еще несколько кварталов, сравнительно мало пострадавших, но совсем пустынных. На углу улицы перед сгоревшей полицейской будкой лицом ко мне стояла молодая женщина со сбившейся набок прической и укачивала ребенка, привязанного к спине. Я подошел к ней и спросил, какой это квартал. Женщина улыбнулась и ответила: «Я теперь стала журавлем и скоро улечу». Затем, игриво покачивая головой и притопывая, она повернулась ко мне спиной. К ее спине была привязана цветочная ваза с отбитым горлышком. Я опять пошел, едва волоча ноги и пошатываясь. На одном из трамвайных столбов я прочитал название остановки и понял, куда меня привели ноги. Поднявшись по крутой узенькой улице, я свернул в первый переулок и дошел до ворот дома Осьминога. Но дома не было – куча досок, обломки дверей, битые черепицы, осколки посуды. Около покосившихся ворот валялся измятый железный шкаф. Дом, очевидно, был разнесен гранатами.
Собрав последние силы, я поплелся дальше. И вскоре увидел перед собой знакомую решетчатую дверь общежития, где жил Ии. Тихо открыв ее, я опустился на порог. Мои силы иссякли.
Служанки сняли с меня сапоги и втащили в комнату Ии. Двери на веранду были открыты. В углу садика офицеры жгли папки с бумагами, другие спускали на веревках в большую яму ящики, завернутые в брезент. Я заметил среди офицеров Миками и уже знакомого мне высокого полковника с корейскими усами. Он сортировал бумаги – одни рвал и бросал в костер, другие откладывал в ящик. В комнату вошел Ии без кителя, в рубашке, выпачканный копотью и землею. Он вытер руки полотенцем, сел около меня и стал ловко массировать мне плечи.
– Все разбилось вдребезги… – прохрипел я. – А дом нашего старика…
– Старик жив, – успокоил меня Ии и рассказал, как все произошло.
Утром к дому Осьминога подъехала группа штатских и, видно спутав с домом какого-то министра, стала швырять в него гранаты. Старик находился в саду и поэтому уцелел, хотя был контужен. Когда ошибка выяснилась, молодчики извинились перед ним и увезли его куда-то… Наверное, члены верноподданнической организации.
– Я немножко отдохну, потом пойду все-таки… на площадь, – сказал я.
– И чего ты влез в эту глупую историю? Поверил слуху о русском десанте? – стал упрекать меня Ии. – Советую остаться в живых и спрятаться на время. Всех, кто участвовал в выступлении, будут арестовывать как бунтовщиков. А как у тебя насчет американских пленных? Совершал кимотори?
Я молча кивнул головой.
– Значит, тебе угрожает американский военный суд. Придется сесть в бест, – бросил он и вышел.
Старушка служанка принесла бутылку красного вина и заставила меня выпить целую чашку. Она сказала, что сейчас вымоет меня, а потом наклеит на спину лечебный пластырь. Я отмахнулся.
Вошел Ии и, сделав знак старушке, чтобы она удалилась, сказал:
– С убежищем устроили – бест надежный. Сегодня же отправим тебя в деревню. Посиди там, а когда можно будет, я вызову тебя.
– А вы что будете делать? Чистить ботинки русским, когда они высадятся?
На лице Ии появилась улыбка – он мог улыбаться в такой день!
– Горе-рубаки провалили войну, теперь выступим на сцену мы, офицеры специальной службы, и сделаем все, чтобы спасти империю.
– Поздно спасать ее. Вам остается только одно – встретить русских, стоя на четвереньках, – с горькой усмешкой сказал я.
