Как и в случае с другими конфликтами, холодную войну нельзя отрывать от ее политического контекста, и это в большей степени относится к холодной войне, поскольку это был конфликт, в котором не разразилась полномасштабная война. Вмешательство Запада в Гражданскую войну в России было маломасштабным, а Корейская и Вьетнамская войны, хотя и были смертельно опасными для многих, представляли собой ограниченные конфликты. Действительно, будучи войной ограниченных действий и бесконечного потенциала, холодная война была борьбой, в которой политика внутри и между соперничающими системами была особенно заметна. Эта политика центральным образом влияла на ход и содержание борьбы. Здесь можно провести параллель с борьбой между христианством и исламом или, в более ограниченном смысле, Габсбургской и Османской империями. Протагонисты с различными цивилизационными ценностями соперничали, причем длительные периоды ограниченного конфликта чередовались с более короткими периодами военных действий, и все это в условиях постоянной доктринальной и военной настороженности.
Советский Союз был военной сверхдержавой, которая выполняла международную миссию, но не имела прочной основы для поддержки этой миссии, как внутри страны, так и на международном уровне. Народная поддержка внутри страны и международная поддержка, имевшиеся для ведения оборонительной борьбы с Германией в 1941-5 годах, были менее очевидны в последующие годы. Приверженность милитаризму отчасти была результатом конкуренции с Западом, но также во многом была обусловлена особым политическим и идеологическим характером советской системы. Существовало сильное чувство уязвимости. Отчасти это чувство отражало реальные угрозы. К ним относились серьезные вызовы территориальной целостности и интересам, в частности со стороны Японии в 1918-22 и 1931-41 годах. Существовали угрозы самому существованию советского режима, особенно в ходе Гражданской войны в России в 1918-20 годах, а затем со стороны Германии в 1941-5 годах. Кроме того, существовала параноидальная озабоченность несуществующими или сильно преувеличенными угрозами. Это чувство уязвимости можно отнести, безусловно, к началу XVII века, но оно во многом было связано с иностранным вмешательством в Гражданскую войну в России, с функционированием ленинско-сталинской политической системы до Второй мировой войны, с опытом неожиданного нападения Германии в 1941 году и с созданием американцами атомной бомбы. Ощущение уязвимости способствовало серьезному акценту на военных расходах.
В 1952 году, когда Советский Союз не находился в состоянии войны, почти четверть государственных расходов была направлена на военные цели, и эта сумма увеличивалась по мере того, как в арсенале появлялся все более мощный ядерный потенциал. Советский Союз стремился создать всесторонний потенциал, чтобы сравняться с США, например, создал второй по величине в мире военно-морской флот, хотя это было второстепенно по сравнению с его ориентацией на сухопутную, воздушную и ракетную мощь. К началу 1980-х годов расходы на оборону составляли 15-25 процентов от ВВП значительно более крупной экономики, а может быть, и больше. Как и Хрущев до него, Горбачев и его поколение правильно считали, что любая значимая экономическая реформа требует сокращения этих расходов. В США также существовала традиция беспокойства и рационального страха, а также иррационального страха или паранойи. Как и в Советском Союзе, здесь также были чрезмерные военные расходы. Однако более сильная экономика Америки, более либеральная налоговая система и союз с государствами, предоставлявшими огромную ликвидность, в частности с нефтедобывающими странами, позволяли легче управлять этими расходами.
