Гея пала, а врата Ада навеки запечатаны кровью семи полукровок. Лагерь "Смешанная кровь" обрел новых жителей. Теперь греки и римляне - одно целое. Наши герои выросли, пусть мы и не заметили, как вместе с нами изменились и они. Но разве повернется у кого-нибудь язык назвать Перси Джексона обычным подростком? Разве жизнь полукровок может стать спокойной? И неужели нет того, кто захочет отомстить за падение матери-земли?
====== I ======
ЧАСТЬ I
Беатрис.
You are a brig tied to me that’s dragging me down.
Strike a match and I’ll burn you to the ground.
Давай. Протяни руку и возьми деньги, не будь трусихой. Я нервно кусаю губы, глядя в усталые, затасканные глаза Бенджамина Франклина. Слишком сложно. Я одергиваю руку, но взгляд вновь и вновь возвращается к злосчастной купюре. Давай же, Би! Или снова будешь клянчить у Аннабет? Или подпевать в зловонном баре? Или просто голодать весь следующий месяц? Возьми чертовы деньги, идиотка.
Я чувствую как мой собственный голос раздается в каждом уголке сознания. Тело бьет мелкой дрожью, я чувствую себя вором. От этого мне становится не по себе: гнусно, противно, даже отвратно. Но это деньги отчима, а тебе нужно как-то существовать. И пусть теперь четверть всех «украденных» будет уходить на проживание и учебу. Да, пусть. Пусть мне придется петь в зловонном баре, клянчить у Аннабет или даже голодать – в это адское логово я не вернусь.
Неожиданно меня будто парализует. Чьи-то черные сверкающие глаза в полутьме. И тьма. Я разжимаю мышцы рук. Купюра хрустнула в моей ладони. Отлично, Би. Только пиши пропало, если Энди уже проснулся.
Я выскальзываю из комнаты отчима и несусь к своей. В душе по-прежнему шумит вода. Время еще есть, но кто сказал, что его сынок позволит мне улизнуть так просто? Черт, шевели конечностями. Сердце готово выпрыгнуть из груди, на лбу выступила испарина, а я чувствую тяжелую истому, что легла мне на плечи. Энди. Энди. Энди.
В голове одно имя, и у меня такое ощущение, что оно будто сваи, вбивающиеся в мое сознание. По коридору. Еще несколько шагов.
Я радуюсь закрытой двери напротив. Мой сводный брат так и не проснулся, а значит, я успею добраться до выхода даже в том случае, если он проснется прямо сейчас….
Я широко улыбаюсь. Наконец я пойму, что такое свобода. Что такое настоящая, заслуженная свобода. Даже проклятая стодолларовая купюра больше не жжет задний карман. Все хорошо. Впереди колледж. Друзья. Вечеринки. Я, наконец, смогу рисовать.
Одна только мысль об этом заставляет все мое нутро затрепетать от теплоты. Но, в мгновение ока, это чувство разбивается вдребезги.
Энди прокололся. Прокололся в такой глупой и пустяковой мелочи. В приоткрытой на полдюйма двери. Вы скажете, я больная? А я поспешу с вами согласиться. Живя с Марджерами, вы станете замечать любую мелочь, хотя бы для того, чтобы снова не оказаться в интернате, который отчим любезно называл «школой».
Нет. Я не могу. Я должна быть уверенной. Сильной. Бесстрашной.
Дверь поддается мгновенно, и вот я снова посреди комнаты, в которой провела долгие одиннадцать лет. Здесь я плакала, здесь старалась быть сильной, здесь закалялись стальные нервы восьмилетней девочки с синдромом СДВГ. Горло сдавливает крик.
На моей кровати, откинувшись на новые простыни, лежит Энди. Его черные глаза буравят потолок. Во всей его позе столько расслабленной непринужденности, что этот разговор можно было бы считать дружеским. Если бы это был не Энди. Если бы это была не я.
– Я вот думаю, ты действительно такая дура? Или на тебя это временами находит? – насмешливо хрипит он. – Вернулась за деньгами, небось? Да, я не ожидал от тебя такого, сестренка.
Он задевает меня за живое. Я чувствую, как напрягается каждая мышца моего тела.
– Я вернулась, чтобы забрать свои вещи, – сквозь зубы отвечаю я.
Энди приподнимается на локтях. Он, как обычно, без футболки. В свете ночника его тело кажется слишком худым, но оно по-прежнему сохраняет свою неосязаемую красоту. Я нервно сглатываю. Все хорошо, Би.
Я не замечаю его надменной, кривой усмешки. Просто перекидываю спортивную сумку через плечо и забираю последние учебники для вуза. Со стороны может показаться, что мы просто брат и сестра. Просто ссора. Просто издевки. Но если бы оно так и было….
– Как твоя блондинистая подружка? Аннабель, кажется?
Тишина. Я должна держать себя в руках. Я считаю тетради, укладываю учебники в сумку, лишь бы не слышать этого тона.
– Ты говорила, у тебя теперь есть друг, Би? Не хочешь поделиться с братом?
Социология. Психология. Конспект. Ручки.
– Может быть, мне стоит провести лекцию о половом созревании подростков?
Верно. Карандаши. Нужно забрать их. Дрожащими пальцами я открываю шкаф и выгребаю оттуда художественные кисти, акварельные краски, альбомы, огромную упаковку сточенных карандашей. Да, и точилку – огромную автоматическую точилку с рожицей панды.
Скрип кровати.
– Ты не хочешь со мной попрощаться? Или я чем-то обидел тебя? – обеспокоенный, поддельный, хриплый тон вводит меня в состояние полного оцепенения. – Может, что-нибудь случилось? Беатрис, не молчи…
