Тяжёлая корона полностью

Только наедине с Адрианом я могу почувствовать себя в доме уютно. Но даже тогда я знаю, что кто-то может наблюдать за нами. Один из братков, одна из многочисленных камер, развешанных по дому, или сам папа, стоя у окна.

Или его авторитет, Родион Абдулов. По моей коже пробегают мурашки, когда я оглядываю двор, чтобы убедиться, что его нет поблизости. Это главный товарищ моего отца, которого я ненавижу почти так же сильно, как папу. Родион представляется мне отцовским цепным псом – жестоким, безжалостным и слегка безумным.

Он вечно шныряет повсюду, приглядывая за мной даже тщательнее, чем отец, и жаждя сообщить ему обо всем, что увидит. Я всегда чувствую, как его поросячьи глазки скользят по моей коже.

Но, к счастью, не сейчас.

Адриану не приходится беспокоиться ни о чем из этого. Он может отдыхать на своем стуле, нежась в солнечных лучах, одетый во что пожелает.

За братом не наблюдают так пристально, как за мной, и у него гораздо больше свободы. Ему достаточно следовать правилам и делать в свободное время что заблагорассудится.

У меня нет ни минуты для себя. Все, что я делаю, все, что я говорю, разбирается позже по крупицам.

– Что случилось? – спрашивает Адриан.

– Ничего, – раздраженно говорю я.

Я скидываю халатик и сандалии и ныряю в воду.

Это бассейн олимпийского размера, расположенный в великолепном оазисе цветущих деревьев и скрытый за живой изгородью. Наш двор мог бы располагаться прямо за Версальским дворцом. Наш дом – это храм из мрамора и стекла, полный предметов роскоши, которых я никогда не видела в Москве: полы с подогревом и вешалки для полотенец, холодильник размером с гардеробную, шкафы размером с целую квартиру.

Но я все это презираю. В чем смысл жить в Америке, если я так же несвободна, как была дома?

Здесь для меня ничего не изменилось, а может, даже стало хуже. Потому что папа считает, что американский индивидуализм и гедонизм могут нас развратить. И он еще крепче взял меня в ежовые рукавицы.

Я надеялась, что мне позволят посещать уроки музыки в одном из многочисленных учебных заведений города, но отец строго запретил. Мне остается лишь заниматься самостоятельно, как и раньше, но я не знаю, когда и где смогу это делать – папа пока отказался покупать пианино для нашего нового дома. Он постоянно кормит меня «завтраками», делая вид, будто это будет наградой за какое-то особенное поведение. Но я думаю, отцу просто нравится отказывать мне в чем-то, в чем я нуждаюсь, в одной из немногих вещей, которые делают меня счастливой.

Адриан тоже прыгает в воду, хотя я знаю, что он предпочитает загорать, а не купаться. Он проплывает всю длину бассейна вместе со мной взад и вперед. Когда я отталкиваюсь от стенки и плыву кролем, он делает то же самое. Когда я переворачиваюсь на спину, он повторяет за мной. Брат плавает быстрее меня, хотя практически не тренируется. Адриан держится в одном темпе со мной, пытаясь увлечь меня в плаванье наперегонки.

Спустя несколько кругов я действительно ускоряюсь, но брат и не думает отставать. Прекрасно понимая, чем это закончится, я, тем не менее, прибавляю скорость, а затем изо всех сил отталкиваюсь от стенки, проплывая полбассейна под водой, и потом стремительно работаю руками, пытаясь доплыть до противоположной стенки быстрее него.

Пальцы Адриана касаются плитки на мгновение раньше моих, и он всплывает, ухмыляясь.

– Ох, – говорит он, – в этот раз ты меня почти уделала.

– Ага, как же, – фыркаю я. – Ты даже не напрягался.

– Немного все же напрягался.

Мы оба держимся за кромку бассейна и тяжело дышим.

Смотреть на лицо брата все равно что смотреть на саму себя в комнате кривых зеркал. Адриан не выглядит как другой человек. Он выглядит как я, только чуточку иначе.

Не будь у меня Адриана, я бы уже давно покончила с собой. С тех пор, как умерла наша мать, брат единственный человек, кто меня любит. Единственный человек, кто приносит мне счастье.

– Мне здесь невыносимо, – признаюсь я.

– Почему? – спрашивает брат. – Погода лучше. Еда лучше. И покупки! Ты можешь найти что угодно и знать наверняка, что это не подделка. Поэтому-то оно столько и стоит, – смеется он.

– Просто я думала… – вздыхаю я.

– Ты думала, что все будет иначе, – говорит Адриан. Он все понимает.

– Да.

– Будет, Лен, вот увидишь, просто подожди.

– Мне не нравится этот план с Галло. Я чувствую себя ягненком, привязанным к столбу и оставленным в снегу волкам на растерзание. Даже если вы пристрелите волка, это не значит, что он не успеет сомкнуть пасть вокруг ягненка.

– Я защищу тебя, – обещает Адриан. – К тому же… Ты не ягненок, Лена.

С широкой улыбкой брат обхватывает меня руками и утягивает под воду. Мы опускаемся на самое дно, крепко обнимаясь. Именно так мы провели первые девять месяцев нашей жизни – плавая в объятиях друг друга.

И теперь это наш единственный способ показать привязанность без посторонних глаз.

Два дня спустя папа бросает мне на кровать чехол с одеждой.

– Одевайся, – говорит он. – Время заняться благотворительностью.