Ромэр и адали разговаривали вначале очень тихо. До меня даже не долетали обрывки фраз.
— Она уедет, подвергнет себя опасности. И это будет только и исключительно твоя вина! — донесся до меня голос крайне раздраженной Летты.
Ответ Ромэра я не разобрала.
— Ты либо безумец, либо слепец! — шумела Летта, с трудом удерживаясь от крика. — В любом случае небеса тебя за это накажут!
— Знаешь, — кажется, Ромэр впервые не совладал с собой и ответил громко и довольно зло, — я думал, меня давно наказали. Вперед. И хуже уже не будет.
Адали хмыкнула:
— Поверь, хуже бывает всегда.
Ромэр не ответил, только вышел во двор, тихо прикрыв за собой дверь.
После Летта еще несколько раз пробовала повлиять на меня. Но я была непреклонна. Знала, что приняла правильное решение. Адали, убедившись, что в упрямстве я могу дать фору многим ардангам, отступилась. Лишь когда мы оказывались одни, повторяла «Одумайся». Но, к счастью, наедине мы оставались редко.
Клод пытался оправдать мой выбор в глазах жены, но не преуспел. Не могу сказать, считал ли адар мое решение верным. Просто была благодарна ему за то, что отговаривать меня Клод не пытался. И так было тяжело и страшно.
Конечно, я старалась сохранять видимость абсолютного королевского спокойствия. Не раз замечала, что веду себя с Ромэром и этими ставшими мне родными людьми так, словно нахожусь на заседании Совета. Холодно, отстраненно, предельно вежливо и учтиво. А когда во время одного из разговоров с Леттой случайно увидела свое отражение в зеркале на хозяйском этаже, поразилась тому, как похожа я была в тот момент на маму. Расправленные плечи, горделиво поднятая голова, чопорно сложенные руки, на лице выражение совершенной и непоколебимой уверенности в правильности своих действий. Чуть приподнятая бровь выдавала легкое недоумение: «Неужели собеседник сам не понимает тщетности разговора?». Когда мама была в подобном настроении, противоречить Королеве решались единицы. Я не знала, что так напоминаю маму, когда рассержена или отстаиваю свою позицию. Но это объясняло, почему спорить со мной при дворе осмеливались немногие. Видимо, Летта была исключением из правил. Думаю, сказывалось врожденное ардангское упрямство.
Сообразив, какое впечатление произвожу на окружающих, постаралась исправить линию поведения. Ни Летта, ни Клод, ни Ромэр не заслужили ту ледяную отчужденность, которую я каждую минуту показывала. Мне хотелось остаться в памяти этих людей не принцессой враждебного государства, а лайли, любимой племянницей. Хотелось запомнить не княгиню и князя Аквиль, а любимых дядю и тетю, адара и адали, которыми они за время нашего знакомства стали. Знала, что в любом случае король Арданга навсегда останется в моей памяти величественным красивым мужчиной с ласковым взглядом серо-голубых глаз. Любимым мужчиной. И я до боли в сердце хотела, чтобы Ромэр запомнил меня родной и близкой, не забыл, что за титулом и политической фигурой стоит живая девушка. Та самая Нэйла, что танцевала с ним на деревенской свадьбе, та самая Нэйла, которую он учил ардангскому, которой рассказывал о созвездиях…
Та самая Нэйла, которая полюбила его, и чувство которой Ромэр не заметил…
Удивительно, как изменение поведения отразилось на отношении ко мне. Клод, до того ограничивавший наши контакты необходимостью, казалось, искал общения. И мне внимание адара было приятно. Летта словно поняла, почему мне так важно было сохранить родственные доверительные отношения. И это окончательно убедило ее в серьезности моего намерения. Она не хотела меня отпускать, но перестала видеть смысл в уговорах. Адали, как и я, пыталась наслаждаться оставшимися днями. Но я видела, что она часто с трудом сдерживала слезы. А еще замечала, что она очень обижена на Ромэра. Наверное, потому что он позволил мне принять такое решение. Но Ромэр успешно делал вид, что не замечает настроения адали и просто занимался своими делами. Я же радовалась тому, что львиную долю времени он проводил дома. Если бы, рассказывая о новостях Ольфенбаха, Ромэр хоть словом, хоть жестом показал, что не хочет со мной расставаться, я бы смела надеяться, что король переносил встречи с нужными людьми в дом Клода из-за меня. Стараясь продлить общение. Даже не знаю, окажись предположение правдой, повлияло бы изменение отношения Ромэра на решение вернуться в Ольфенбах…
Но Ромэр первые дни был холоден и молчалив, как обычно. Мы почти не разговаривали. По сути, сказав «Мне жаль», он единственный раз показал личное отношение к моему отъезду. Во всех остальных случаях Ромэр рассматривал мое решение исключительно с точки зрения политики. Именно поэтому я часто общалась с его гостями, рассказывавшими о делах разных княжеств. Мне, как наиболее вероятному будущему регенту, такая информация была необходима, а общение «лоскутников» со мной, Ангелом Короля и принцессой Шаролеза, вселяло в людей уверенность, укрепляло решимость, давало надежду, что в этот раз все будет иначе…
