Луна всегда была ее другом. Гипнотические ночи в Бордо, когда они с Филипом любили друг друга под хоры цикад, отливающая старым серебром ночь в Лондоне, когда они вновь встретились после долгой разлуки, полнолуние в долине Ридсдейла, когда из дымного зала она поднималась на стены Нейуорта, вглядываясь в темные силуэты гор на фоне усыпанного звездами неба… Там ее находил Филип, и они бродили в сумраке вдоль стен или заключали друг друга в объятия в тени сторожевых башен, пока деликатное покашливание приблизившегося часового не заставляло их опомниться. Теперь под сияющей луной она была совершенно одна. Серебрились стволы деревьев, нежная, еще по-весеннему негустая листва пропускала легкие потоки призрачного света.
Анна вдохнула сырой вечерний воздух и зябко поежилась. Слабо доносился гомон затихающего города, порой подавала голос ночная птица. Неожиданно в стороне она услышала приглушенный девичий смешок и увидела движение у Пруда. Там собрались те, кто помоложе. Один из ее пажей что-то рассказывал фрейлинам, и те смеялись. Анна улыбнулась. О, она их понимала. В такую ночь не хотелось спать. Весна кружила голову, ночь была слишком прекрасна, чтобы после молитвы тотчас задернуть занавеси полога. Но Анна не стала приближаться к ним.
Серебрящаяся длинная аллея доходила до стены монастыря. Здесь, в самом отдаленном углу парка, стояла увитая плющом беседка. Неожиданно слуха Анны достиг перезвон струн. Она хотела было повернуть назад, но из тени беседки к ней с лаем устремился Пендрагон. Она сразу поняла, кому еще не спится в эту лунную ночь. Дог в последнее время крепко привязался к Уильяму Херберту и предпочитал его общество обществу бывшей хозяйки. Анна остановилась. Она не знала, в одиночестве ли там Уильям? Наконец юноша вышел ей навстречу, в его руках была лютня. Анне ничего не оставалось, как приблизиться.
– Что вы играли, Уил?
– Вам это не понравится, госпожа. Эту песню сложил легкомысленный человек, правитель Флоренции, а ваш супруг не одобряет беспечных песен.
– И все же спойте ее мне.
Она присела на каменную скамью, что полукругом тянулась вдоль беседки.
– Обещаю, что, даже если она не вполне пристойна, я не стану осуждать вас.
Какое-то время юноша молчал. Сыну казненного Херберта казалось невозможным петь для дочери Уорвика. Анна понимала это и не удивилась бы, если бы он отказался. Но Уильям запел. Прелестная мелодия, приятный молодой голос и певец, отлично владеющий итальянским. Анна улыбалась, слушая его.
О как молодость прекрасна,
Но мгновенно! Пой же, смейся,
Счастлив будь, кто счастья хочет,
И на завтра не надейся.
Пендрагон восседал рядом с Анной, глядя на поющего Уильяма. А когда тот закончил куплет, раскатисто залаял. Юноша перестал играть и, словно мальчишка, расхохотался.
– Он всегда лает в этом месте, словно соглашается. Славный пес.
– Но глуповат. – сказала Анна и потрепала пса по ушам.
Во мраке беседки он казался совершенно черным.
– Моя дочь очень любила его.
Она осеклась, вспомнив, что ей не следует упоминать о Кэтрин.
– Ваша дочь?
Анна помолчала мгновение. Она не хотела давать новый повод Уильяму Херберту презирать ее.
– Давайте-ка я тоже спою, Уил. Видит Бог, мой голос не столь хорош, как ваш, но песня развеет мою печаль.
Когда она заиграла, Уильям даже приподнялся. Это, была не меланхолическая музыка придворных покоев, а дразнящий и пряный напев простонародья:
Священник под вечер заехал в село,
Отведал перцовой и тминной,
И к полночи еле уселся в седло,
Спиной к голове лошадиной…
Куда подевалась твоя голова?
Чтоб черт подцепил тебя вилкой!..
И как без нее ты осталась жива,
Пока я сидел за бутылкой,
Которая булькает: буль, буль, буль…
– Святые угодники! Откуда вы взяли эту песню? Хотя… – он хмыкнул. – Я и позабыл, что дочь Уорвика выросла в обозе его армии.
Анна не обиделась. Старая мелодия каким-то чудом развеяла ее тоску, и она продолжала негромко напевать нехитрый мотивчик своим низким хрипловатым голосом:
Напившись, лошадка поела травы.
Священник подумал:
«Не худо. Не трудно скакать, если нет головы,
Но пить через хвост – это чудо».
Но тут он свалился на камень речной,
И с каменной жесткой подстилки
Сказал: «Голова! И как раз надо мной.
Найди-ка ее без бутылки!
Которая булькает: буль, буль, буль…»
Анна хлопнула ладонью по струнам и оборвала пение.
– Нет, эту песню я выучила не в армии Делателя Королей. Ее пели солдаты в замке Нейуорт. В самом прекрасном замке на свете.
Искренность ее слов поразила молодого Херберта. Он смог лишь по-мальчишески упрекнуть ее:
– Что же вы не едете в этот замок? Анна вздохнула.
– Не могу!
И тут Уильям неожиданно придвинулся к ней. Лунный свет озарил его лицо, и Анна увидела, как блестят глаза юноши.
– Вас не пускает герцог Глостер?
И, прежде чем она нашлась, что ответить, торопливо проговорил:
