Но вот кончились могилы, и пошли холмистые поля Этрурии. Их окаймляли густые дубовые леса. Ниже, по склонам холмов, спускались виноградники. Лозы обнимали стволы молодых тополей.
Несколько поодаль от дороги длинной шеренгой шли рабы с мотыгами в руках. Когда они опускали мотыги, оковы на их ногах звенели в такт ударам. За рабами присматривал хромой надсмотрщик с длинной плетью в руках.
Тиберий ехал на коне. Слева от него в строю шагал пожилой легионер. Обветренное, покрытое загаром лицо прорезал глубокий шрам.
Тиберий сразу узнал Меммия.
– Ты из этих мест… Скажи, почему здесь не видно колонов?
– Колонов? – переспросил Меммий и горько усмехнулся. – Ты спрашиваешь, где колоны?.. Вот они! – сказал он, показывая на своих товарищей.
Тиберий хлестнул коня и поскакал вперед, где блестели на солнце доспехи Манцина.
Манцин держался на коне, как прирожденный всадник. Тридцать лет он провел в походах, но впервые ему выпала честь командовать большим войском. Никто из знати не решался после неудачи Квинта Помпея взять на себя командование в тяжелой бесперспективной войне. Очевидно, Манцин сам понимал это. Его лицо было угрюмым и сосредоточенным.
При виде Тиберия Манцин улыбнулся. Тиберия он знал еще со времени Пунийской войны и любил за честность и прямоту.
– Грустишь? – спросил Манцин.
Тиберий не ответил. Он смотрел в сторону виллы, живописно расположенной на холме. Около портика важно гулял павлин. Под солнцем сверкали, переливаясь, все краски его оперенья.
Дверь виллы открылась, и на пороге показался невысокий полный человек. Спустившись со ступенек, он прошел по дорожке к ограде и, еще не доходя до нее, крикнул тонким визгливым голосом:
– Привет Манцину, вождю доблестного войска, и его молодому другу! Куда держит путь храброе войско?
– В Испанию, – коротко отвечал Манцин, сдерживая коня.
– О, это хорошо! – воскликнул толстяк. – Да пошлет вам Марс удачу. Испанские рабы самые сильные и выносливые. Я недавно купил двоих и теперь хочу заменить всех сирийцев, изнеженных и непослушных, крепкими испанскими варварами.
– Что, Филоник, не составишь ли нам компанию? – спросил с улыбкой Манцин.
– Рад бы, да на кого оставлю добро? Управляющим нельзя доверять. Все они норовят нажиться за хозяйский счет.
Манцин, отпустив поводья, крикнул:
– Прощай, Филоник!
Сразу за виллой пошли луга. То там, то тут виднелись небольшие стада овец и коз.
Лугам, тянувшимся по обе стороны дороги, не было конца.
– Какая однообразная картина! – промолвил Манцин.
– Однообразная? Нет, страшная, – сказал взволнованно Тиберий. – Сколько людей могла бы прокормить эта земля! Сколько крестьян она кормила, пока богачи не прогнали их с полей! А теперь эти бедняки должны идти в далекие страны и проливать свою кровь, чтобы такие, как Филоник, наслаждались в роскоши и довольстве. Нет, больше этого терпеть нельзя!
С отъездом Тиберия дом Корнелии опустел. Внук вместе с невесткой уехали в деревню. В Риме свирепствовала малярия. «Богине лихорадке» уже с древнейших времен воздвигали алтари и святилища. Особенно нездоровой в Риме была осень. Все состоятельные люди вывозили на это время своих детей в деревню.
Гай с Блоссием с самой весны отдыхали в Кампанской усадьбе, занимаясь на досуге изучением аттического красноречия. Корнелия часто получала от младшего сына письма, исписанные быстрым и неровным почерком. Полулежа на низкой постели в своей комнате, она перечитывала доставленное вчера письмо:
«Вместе с Блоссием отправились в Капую, куда прибыл известный в Афинах оратор Эвтерп. Его речь – красивый набор слов. Слова подобраны тщательно, точно камешки в пестрой мозаике. Но в речи нет души. На обратном пути любовался морем, мягким изгибом залива, очертаниями Везувия…»
Корнелия отложила письмо и задумалась. Как несходны ее сыновья! Тиберий мягок и сдержан, Гай резок и вспыльчив. В споре он с трудом сдерживает себя. Тиберий напоминает более римлянина, а Гай – грека. Недаром друзья прозвали его Демосфеном!
Неожиданно открылся занавес, и в комнату вбежал Гай. Корнелия вздрогнула.
– Что случилось, Гай, ведь ты не собирался приезжать до зимы?
– Не мог выдержать! – сказал Гай и поцеловал мать в щеку. – Узнал, что Тиберий отправляется в Нуманцию. Хотел попрощаться с ним.
– Тиберий ушел сегодня утром.
Несколько мгновений Гай стоял молча, с опущенной головой. Потом, резко вскинув голову, сказал:
– Как жаль, что нас разделяют почти десять лет. Я хотел бы всюду быть с братом, разделять с ним все труды и опасности, иметь с ним общих друзей.
– Ты и так их имеешь. Вас обоих воспитал Блоссий. Он ваш лучший друг.
При имени Блоссий юноша встрепенулся:
– Пойду приглашу его к ужину.
Блоссий сидел у стола, держа развернутый свиток. Но глаза его были устремлены поверх книги.
– О чем ты задумался, учитель?
– О Тиберии! Снова его жизнь в опасности, как в те годы, когда он еще мальчиком воевал под Карфагеном. И опять он должен сражаться за несправедливое дело.
– Ты хочешь сказать, что поход против нумантийцев так же несправедлив, как и война с не ожидавшими нападения карфагенянами?
