Некоторым исследователям признание заговора Сеяна кажется слишком простым разрешением возникшего политического конфликта, и они пытаются существенно подправить античных авторов. Но мы не будем чураться простоты, если она имеет все основания быть истиной. Также подвергается сомнению связь Ливиллы с Сеяном и, соответственно, убийство Друза, несмотря на подробное изложение этой интриги у Тацита с указанием многих имен и существование других свидетельств. Однако попытка обелить репутацию Ливиллы не является таким уж джентльменским поступком, как это может показаться на первый взгляд, поскольку имеет конечной целью опять-таки отрицание заговора Сеяна, которого пытаются представить невинной жертвой Тиберия. Наверное, такие исследователи полагают, что Тиберий купил у эпохи патент на злодейства и являлся монополистом в этой области: он мог просчитать заранее, когда использовать Сеяна, а когда его убрать, а вот Сеяну строить далеко идущие планы не полагалось.
Можно привести немало доводов в опровержение позиции, отрицающей заговор Сеяна, причем не только со ссылкой на ту или иную букву античного источника, но и исходя из характера римского общества того периода, однако полемика по частным вопросам не является целью этой книги.
В Риме маниакальная обличительная активность сенаторов привела ко второй волне судебных расправ. Выяснилось, что многие из тех, кто участвовал в подавлении заговора, планировали при малейшем осложнении обстановки переметнуться к Сеяну. Теперь их обвиняли в этой двойной игре, и снова свершались казни, а состояния приговоренных переходили к доносчикам. У каждого казненного оставались друзья и родственники. Они тоже оказывались под подозрением. Но главным обличающим фактором по-прежнему являлся какой-нибудь контакт с Сеяном. Самого префекта уже давно не было в живых, а его имя все еще тянуло людей в могилу следом за своим носителем. Погиб и его старший сын.
До Тиберия доходили слухи о творящихся в столице безобразиях. Его возмущала спекуляция доносчиков на заговоре. У него сложилось впечатление, что оставшиеся в живых гораздо хуже казненных, а судьи виновнее самих осужденных.
Гнев принцепса оказался столь силен, что он выздоровел и сам занялся расследованием преступлений своих подданных. К нему на остров доставляли лиц, либо уже осужденных сенатом, либо затребованных им персонально. Он проводил дознания, выносил окончательный приговор и тут же приводил его в исполнение. Приговоренных сбрасывали со скалы, а у ее подножия матросы для страховки дробили их тела баграми и веслами.
Здесь, вдали от форума, Тиберий впервые позволил себе отойти от римских процедурных форм и творить расправу по собственному произволу. Наконец-то он из принцепса превратился в тирана. Никто открыто не упрекал его в этом, а заочно равно осуждали за все без разбора. Придворные вельможи и вовсе поощряли его похвалами за "принципиальность и решительность", а глаза Калигулы вожделенно пламенели при виде пыток и казней. Обнаружив эту заинтересованность наследника, Тиберий зло сказал: "Я вскармливаю ехидну для римского народа и Фаэтона для всего земного круга! Он живет на погибель всем и самому себе!" Многие услышали эти слова, но прикинулись глухими.
Тем не менее, принцепс произвел Гая в понтифики, а затем и в авгуры. Так Калигула стал жрецом самых почтенных коллегий, но, видимо, это приблизило его не к тем богам, к каким следовало. В том же году правитель женил наследника на Юнии Клавдилле, дочери знатного Марка Юния Силана. Правда, та впоследствии скончалась при родах.
