Увы, Тиберий забыл о грандиозных планах, направленных на поиск путей оздоровления экономики, с которыми вошел в сенат. Едва он подтвердил непреложную истину о том, что законы должны исполняться, как ему тут же начали выкладывать всяческие кляузы на власть имущих. Больше всего порочащих стишков и цитат, подслушанных и подсмотренных вездесущими угодниками, было направлено, конечно же, против Тиберия, Августы и Друза. Принцепса укоряли в надменности, жестокости, скупости, пьянстве, в зависти к Германику, в уступчивости матери. Его называли убийцей Юлии, Постума, Гракха, а заодно — десятков других людей, которых он даже не знал. По адресу Августы и Друза тоже хватало моральных оплеух. И сенаторы под видом доброй услуги принцепсу с нескрываемым наслаждением смаковали остроумные и не очень нападки на него и его близких. Причудливое смешение лжи и правды придавало этому пропагандистскому оружию сильнейшие отравляющие свойства, и Тиберий задыхался от морального удушья. Однако он видел, как упиваются его унижением сенаторы, потому терпеливо молчал, не желая давать лишнего повода для злорадства.
— Все хорошо, — наконец сказал принцепс. — Собранный вами с похвальной кропотливостью материал, отцы-сенаторы, свидетельствует о проявлении народом интереса к делам государства. А что касается качества этого интереса, то тут мы с вами сами виноваты: не доработали. Относительно себя я скажу следующее: если кто неладно обо мне отзовется, я постараюсь разъяснить ему мои слова и дела; если же он будет упорствовать, я отвечу ему взаимной неприязнью.
Он сделал паузу, давая разочарованным сенаторам время усвоить его слова, затем подытожил:
— В целом же, скажу, что в свободном государстве должны быть свободны и мысль и язык.
Зал попытался протестовать и многочисленными репликами стал призывать принцепса провести следствие хотя бы по самым вопиющим нарушениям этикета в отношении персоны правителя.
— У нас слишком мало свободного времени, чтобы ввязываться в эти бесчисленные дела, — ответил на это принцепс. — Если вы откроете эту отдушину, вам уже не придется заниматься ничем другим.
Про себя Тиберий отметил, что все нападки имеют персональный, поверхностный характер. И это его порадовало. Ведь он отобрал даже видимость власти у народа, лишив его избирательных прав, а недовольство плебса абсолютно не затрагивает устои государства, и лишь преследует ненавистью конкретного правителя. Тут сказалась деградация общественного сознания с политического масштаба до рефлексирования на уровне ярлыков.
— Но есть свидетельства прямого оскорбления наших святынь, — не сдавались упорные борцы за чистоту идеологии. — В первую очередь, памяти божественного Августа.
Тиберий насторожился. Он не хотел выглядеть неблагодарным по отношению к своему предшественнику. Кроме того, имя Августа теперь было вывеской его режима. Можно критиковать живого человека, даже правителя, если он чувствует себя достаточно сильным, но затрагивать основоположника — значит, делать подкоп под фундамент государства.
Принцепс дал слово обвинителям, и выявились следующие возмутительные факты: всадник Фаланий пригласил к исполнению культа Августа мима Кассия, имеющего телесное уродство, затем продал сад вместе со статуей божественного принцепса, а всадник Рубрий оскорбил священное имя Августа клятвопреступлением.
— Не допустимо, чтобы уродцы служили культу безупречного героя! — возмущались сенаторы с мест. — Ведь даже в авгуры не берут людей с телесными изъянами!
— Кощунство! Фаланий торганул изображение божественного Августа!
— А клятвопреступление пред памятью святого героя!
— Необходимо положить предел этому злу! Надо сурово покарать осквернителей наших святынь!
Дружно возмущаясь неблаговидным поведением упомянутых сограждан, сенаторы со страхом вспоминали, где и как стоят скульптурные изображения почившего принцепса в их собственных усадьбах, не садятся ли на них птички, не святотатствуют ли легкомысленным чириканьем воробьи на соседних деревьях.
Казалось, мнительному, самолюбивому Тиберию не миновать западни, но он вновь разочаровал Курию, лишив публику возможности стать зрителями, а то и участниками остросюжетного триллера с кровавым разгулом низменных страстей.
— Моя мать регулярно приглашает мима Кассия с его коллегами участвовать в зрелищах, посвященных памяти мужа, — заметил он. — Неужели Августа не знает, что нужно Августу? Нет, отцы-сенаторы, непотребства души надобно страшиться, а не телесных изъянов. Кто оспорит, что ветеран, испещренный ранами, полученными за Отечество, прекрасен?
Эта тирада далась Тиберию нелегко, потому что сам он ненавидел Кассия, как и всех прочих мимов вместе с их плебейскими забавами.
