– А что вы можете показать по поводу сексуальных оргий, которые устраивали члены Братства на даче Глеба Бокия? – грозно спросил толстяк.
Этот вопрос, так же, как и вопрос о Братстве Башни, высказанный ранее, не застал Германа врасплох:
– Я не состоял в Братстве, и ни в чём подобном не участвовал, – твердо сказал он. – Но насколько могу судить, речь идёт о фаллических, и схожих с фаллическими, ритуалах. Такие ритуалы являются неотъемлемой частью любого тайного общества. Они символизируют стремление к свободе, в том числе и к свободе сексуальной. К примеру, в оргиях и гомосексуализме в своё время обвинялись рыцари-тамплиеры, известно также, что оргии практиковались в обществах декабристов…
– Что?!!! – взревел толстяк, брызжа слюной. – Декабристы – гомосексуалисты?!!!
Профессор пожал плечами и не ответил. Он сознательно увёл разговор от первоначального предмета в дебри схоластики[15]. Очень уж не хотелось давать показания относительно собственной сексуальной свободы. А именно – об отношениях с Лилей, которая, будучи замужем за Песцовым, тем не менее, одно время являлась любовницей Германа. Эта связь всегда очень тяготила Крыжановского, выворачивая наизнанку душу, но самостоятельно разорвать её не представлялось возможным – Лиля противилась, заявляя своё обычное: «Я же ведьма, а от ведьмы так просто не уйдёшь». Прекратилось всё лишь тогда, когда Харченко, а вслед за ним и чета Песцовых, перебрались из Ленинграда в Москву. Герман же нарочно остался, ухватившись за предложение Вострикова…
– Дальше можете не продолжать – мы знакомы с материалами по данному делу, – сухо заметил щёголь, который всё это время неспешно прохаживался по допросной, а теперь снова уселся на своё место: чувствовалось, ему тоже не понравилось то, что профессор сказал о декабристах. – Лучше поясните следующее: при всём влиянии, которое на вас имел дядя, как так получилось, что вы оказались единственным из его окружения, отказавшимся вступать в Братство Башни?
– Это из-за воспоминаний, – тихо вздохнув, сказал Герман. – Когда я был ребёнком, отец часто рассказывал на ночь истории о похождениях нашего предка – бравого гвардейца Максима и его боевого товарища Фёдора Толстого, которые едва не вдвоём победили чёрных колдунов из проклятого Ордена. Я часто представлял себя непобедимым фехтовальщиком Максимом, из-за этого даже одно время увлекался фехтованием, воображаемый же Орден ненавидел жгучей ненавистью. В общем, я вырос с этим, и не посчитал возможным изменить идеалам. Пусть идеалам детским, но от того не менее прочным, чем любые другие. К тому же, в память о родителях…
Герман осознавал, что его объяснения звучат совершенно наивно, можно сказать, недопустимо наивно для тридцатипятилетнего профессора и доктора наук, но сказанное представляло собой сущую правду. В этой правде недоставало лишь одной детали – Лили, каковая в Братстве состояла и, несомненно, участвовала во всех ритуалах. Эта, сокрытая от следствия деталь, не менее прочно удерживала Германа от вступления в Братство, нежели приверженность мальчишеским идеалам.
– Понимаю, – мягко сказал щёголь, – и благодарю за откровенность, уважаемый.
– С дядей всё пока ясно, – снова вступил в разговор толстяк. – Теперь перейдём к отцу. Его ведь расстреляли по приговору революционного трибунала, то есть – по приговору Советской власти. Хотелось бы узнать ваше отношение к данному факту.
– Время было такое, гражданин следователь, – бросил Герман давешнюю Бокиевскую фразу, которую, как и прочие ответы, приготовил заранее.
– И всё же! – грозно прошипел толстяк.
– Приговор отцу подписал друг моего дяди и член его Братства Башни Глеб Бокий. Много раз мне хотелось убить этого человека, и возможность такая предоставлялась неоднократно, но что-то останавливало – возможно, не хотелось брать грех на душу. В конце концов, за меня отомстила та самая Советская власть, именем которой вершил свой суд убийца моего отца. Здесь я вижу некую параллель с пресловутым Орденом Башни. Одно поколение моей семьи участвовало в его уничтожении, другое – в восстановлении. Времена меняются, меняются и судьбы поколений…
В ответ на эту тираду Толстяк по-восточному зацокал языком, вероятно, выражая таким манером недоверие к услышанному. Щёголь же в очередной раз удружил Герману, переведя разговор в менее щекотливую плоскость:
– Хорошо, дорогой профессор, оставим Братство Башни. Расскажите теперь о своей работе. И начните со свитков Якова Блюмкина.
Упомянутые свитки на протяжении многих лет служили главным объектом исследований профессора Крыжановского, можно сказать, делом всей его жизни.
И Герман стал рассказывать.
