И монахи запели; и песня эта столь трогала сердце, столь непохожа она была на резкие выкрики костяных страшных дудок, что я, Ангел Господень, в полдневных чужих небесах раскрыл рот и радостно, во все горло, жаль, что не слышал никто, запел вместе с ними.
Мати Света, тихая (Мати)! Скоро уже, скоро. Скоро разыдутся небеса; расточатся во тьму голоса.
Я ступлю живою (ногой на берег) твоего Света, тихая Мати…пишу (поверх) чужой рукописи.
Чей голос я стер? Чье лицо свежей краской замазал?
Поверх чьей судьбы (свою) смело кладу?
…процарапать (Слово). Единое Слово.
…сердце (больше) слова. Любовь больше манускрипта. Пишу и стираю, пишу и стираю.
Я стираю свои слова, если вижу неправду (в них).
Глядишь на меня, тихая Мати, радостен я и спокоен, долгого пути достоин.
Длинной (жизни) конца не вижу, а Свет все ближе, ближе. Вижу! Слышу! Ты поешь мне, Мати.
…твой поцелуй. Твое объятье.
Твой берег, твоя синева.
Одно. (Не два). Не два.
Из монастыря пустились в путь ранним утром, только встало солнце.
Я знал: этот перевал — последний.
И Исса это знал тоже.
Поэтому так радостно, счастливо горело сквозь грубый загар ясным румянцем его тонкое лицо.
Последние камни. Последняя тропа. Последний ветер. Последний поворот; нет, не последний! За поворотом — еще поворот. За жизнью — еще жизнь. Последняя жизнь! Нет, не последняя.
Розовый Тюрбан шел молча. Взглядывал на веселого Иссу. Сжимал рот тонко, жестко. Я видел — он что-то важное хотел спросить у Иссы. Не решался.
И все же решился.
Тронул рукой идущего Иссу за локоть. Мальчик мой остановился, прищурившись, глядел на друга, а солнце жгло и слепило, и он приставил к глазам ладонь, чтобы защитить зренье.
— Исса, — вымолвил Розовый Тюрбан и весь покраснел, зарозовели его щеки, лоб, подбородок, шея, — Исса, а человек может умереть, если сам того захочет?
Тут и Исса остановился. Брови в нитку свел. Под ноги себе глядел.
Я знал: он знает ответ, сейчас скажет, но медлит.
Исса положил руку на грудь Розовому Тюрбану.
— Может. Здесь, в горах, монахи знают тайну ухода.
— А ты… ее знаешь?
Исса хотел улыбнулся, но улыбнулся не снаружи, а внутри себя.
— Знаю.
Розовый Тюрбан схватил Иссу за локоть.
— Так научи меня!
Исса глядел весело, ясно.
— Ты так хочешь? Зачем? Не окончен твой путь.
— Я чувствую… — Розовый Тюрбан схватился за горло. Звук излетел из него, захрипел и погиб. — Я… знаю… Ты найдешь, что искал… а я… а я…
— Понял тебя, — веселые глаза Иссы стали печальными, он опустил ресницы. — Ты боишься, что я оставлю тебя?
— Да. — Розовый Тюрбан вскинул голову. В лицо Иссе смотрел. Глаза глазами ловил. — Я боюсь, что ты найдешь свое и оставишь меня.
— Разве боится человек новой жизни своей? Разве не расстаются люди на земле?
Розовый Тюрбан сел у ног Иссы. Закинул шею. Глядел на Иссу, как птенец глядит на большую птицу.
— Я не боюсь быть один. Жену, оставленную там, далеко, я забыл давно. Я боюсь остаться… без тебя. Ибо я поверил в тебя.
Исса прикоснулся кончиками пальцев ко лбу Розового Тюрбана.
— Юсуф! Я всегда буду с тобой. Там, где ты вспомнишь обо мне — там я и буду с тобой. И когда не вспомнишь — все равно буду. Ибо Мир Видимый есть отражение Мира Невидимого, а в Мире Невидимом все уже совершилось. Там нет прошлого, настоящего и будущего, там время варится в одном котле. Слышишь меня?
Розовый Тюрбан плакал и не утирал слез. Они капали с его сожженного солнцем лица в дорожную пыль.
— Слышу, слышу. Говори!
— Я хочу видеть моего Будду. Хочу говорить с ним. Люди сказали — он умер много веков назад. Для меня он жив. Ибо он есть Свет, и я хочу вернуться в Свет. Знаю Веды. Знаю улыбку Кришны. Знаю волю Шивы. Знаю огонь Заратуштры. Знаю ярость и страсть Матери Зверей. Знаю длань Ягве. Но тот, кто несет любовь и прощенье целому миру, еще не говорил со мной.
— Я знаю, — сказал Розовый Тюрбан, сидя на земле в пыли и не отирая бегущих по лицу слез, — что ты пойдешь один на встречу со Светом. Без меня. Ибо лишним тебе буду я.
Пальцы Иссы задрожали.
— Да. Я не слукавлю перед тобой. Я хочу идти один. Но прошу тебя, дойди со мной до берега Озера. Оно уже близко.
— Хорошо.
Исса подал Розовому Тюрбану руку, тот уцепился за пальцы Господа моего, и Исса поднял его с земли.
Так пошли дальше, мели подолами плащей камни, ветер рвал истрепанные ткани, щеки обжигал ветер снежных нагорий.
Больше ни о чем не просил Розовый Тюрбан Иссу. И Исса ему ничего не обещал.
Дошли до расселины в скалах.
Узкий путь. Лаз. Черный страх.
Дорога обрывалась, и дальше — лишь эта щель в камнях, рассеченная ветром и временем.
— Лезь, господин, — так Розовый Тюрбан сказал, — а я за тобой.
Обернулся. Онемел.
Исса медленно поднялся в воздух. Стал бестелесным, прозрачным. Смеялся. Взлетел и завис. Розовый Тюрбан видел снизу его босые пятки.
Он висел над расселиной, а Розовый Тюрбан отчаянно втиснул тело свое, истощенное в долгом пути, меж каменных ребер.
Лез. Протискивался. Кряхтел. Стонал. Застрял!
Исса висел в небе, рядом со мной, и не видел меня.
