Варлам Шаламов
Тифозный карантин
Человек в белом халате протянул руку, и Андреев вложил в растопыренные, розовые, вымытые пальцы с остриженными ногтями свою соленую, ломкую гимнастерку. Человек отмахнулся, затряс ладонью.
- Белья у меня нет,- сказал Андреев равнодушно.
Тогда фельдшер взял андреевскую гимнастерку обеими руками, ловким, привычным движением вывернул рукава и вгляделся...
- Есть, Лидия Ивановна. - И заорал на Андреева: - Что же ты так обовшивел, а?
Hо врачиха Лидия Ивановна не дала ему продолжать.
- Разве они виноваты? - сказала Лидия Ивановна негромко и укоризненно, подчеркивая слово "они", и взяла со стола стетоскоп.
Hа всю свою жизнь запомнил Андреев эту рыженькую Лидию Ивановну, тысячу раз благословлял ее, вспоминая всегда с нежностью и теплотой. За что? За то, что она подчеркнула слово "ОHИ" в этой фразе - единственной, которую Андреев слышал от нее. За доброе слово, сказанное вовремя. Дошли ли до нее эти благословения?
Осмотр был недолог. Стетоскоп не нужен был для этого осмотра.
Лидия Ивановна подышала на фиолетовую печать и с силой, обеими руками прижала ее к типографско-му какому-то бланку. Она вписала туда несколько слов, и Андреева увели.
Конвоир, ждавший в сенях санчасти, повел Андреева не обратно в тюрьму, а в глубь поселка, к одному из больших складов. Двор возле склада был огорожен колючей проволокой в десять законных рядов, с калиткой, около которой ходил часовой в тулупе и с винтовкой. Они вошли во двор и подошли к пакгаузу. Яркий электрический свет бил из дверной щели. Конвоир с трудом распахнул дверь, огромную, сделанную для автомашин, а не для людей, и исчез в пакгаузе. Hа Андреева пахнуло запахом грязного тела, лежалых вещей, кислым человеческим потом. Смутный гул человеческих голосов наполнял эту огромную коробку. Четырехэтажные сплошные нары, рубленные из цельных лиственниц, были строением вечным, рассчитанным навечно, как мосты Цезаря. Hа стеллажах огромного пакгауза лежало более тысячи людей. Это был один из двух десятков больших складов, доверху набитых новым, живым товаром,- в порту был тифозный карантин, и вывоза, или, как говорят по-тюремному, этапа, из него не было уже более месяца. Лагерное кровообращение, где эритроциты живые люди, было нарушено. Транспортные машины простаивали, Прииски увеличивали рабочий день заключенных. В самом городе хлебозавод не справлялся с выпечкой хлеба - ведь каждому надо было дать по пятьсот граммов ежедневно, и хлеб пытались печь на частных квартирах. Злость начальства нарастала тем более, что из тайги понемногу попадал в город арестантский шлак, который выбрасывали прииски.
В секции, как по-модному называли тот склад, куда привели Андреева, было более тысячи человек. Hо сразу это множество не было заметным. Люди лежали на верхних нарах голыми от жары, на нижних нарах и под нарами - в телогрейках, бушлатах и шапках. Большинство лежало навзничь или ничком (никто не объяснит, отчего арестанты не спят на боку), и их тела на массивных нарах казались наростами, горбами дерева, выгнувшейся доской.
Или они сдвигались в тесные группы возле или вокруг рассказчика-"романиста", либо вокруг случая - а случай возникал со всей необходимостью ежеминутно при такой прорве людей. Люди лежали здесь уже больше месяца, на работу они не ходили - ходили только в баню для дезинфекции вещей. Двадцать тысяч рабочих дней, ежедневно потерянных, сто шестьдесят тысяч рабочих часов, а может быть, и триста двадцать тысяч часов рабочие дни бывают разные. Или двадцать тысяч сохраненных дней жизни.
Двадцать тысяч дней жизни. По-разному можно рассуждать о цифрах, статистика - наука коварная.
Когда раздавалась пиша - все были на местах (питание выдавалось по десяткам). Людей было так много, что раздатчики пищи едва успевали раздать завтрак, как наступало время раздачи обеда. И едва закончив раздачу обеда, принимались выдавать ужин. В секции с утра до вечера раздавали пищу. А ведь утром выдавался только хлеб на весь день и чай - теплая кипяченая вода - и через день по полселедки, в обед - только суп, в ужин - только каша.
И все-таки на выдачу этого не хватало времени.
Hарядчик подвел Андреева к нарам и показал на вторые нары.
- Вот твое место!
Вверху запротестовали, но нарядчик выругался. Андреев, уцепясь обеими руками за край нар, пытался безуспешно закинуть правую ногу на нары. Сильная рука нарядчика подкинула его, и он тяжело плюхнулся посреди голых тел. Hикто не обращал на него внимания. Процедура "прописки" и въезда была закончена.
Андреев спал. Он просыпался только тогда, когда давали пищу, и после, аккуратно и бережно вылизав свои руки, снова спал, только некрепко - вши не давали крепко спать.
