– Не зажигаю, – печально ответила она. – Половина моих слуг ушла бы от меня, и мне даже не хочется думать о том, что сделали бы крестьяне окрестных деревень. Взяли бы штурмом замок. Наложили бы какое-нибудь древнее заклятие с помощью колосьев, смоченных кровью. Это южные горы, Дэвин, здесь серьезно относятся к обрядам.
– Так же серьезно, как и ты к своим?
В ответ она улыбнулась и потянулась, как кошка.
– Наверное. Крестьяне сегодня и завтра будут делать такие вещи, о которых я предпочитаю не знать.
Плавным движением она соскользнула вниз, к изножью кровати, и потянулась к чему-то, лежащему на ковре. Ее тело представляло собой гладкий изгиб белой плоти, залитой пламенем свечей, на нем еще краснели оставленные им отметины.
Она выпрямилась и протянула ему штаны. Ему показалось, что его прогоняют, и он посмотрел на нее долгим, пристальным взглядом, не шевелясь. Она не отвела глаз, но в них не было жесткости или пренебрежения.
– Не сердись, – мягко сказала Альенор. – Ты был слишком великолепен, чтобы уйти в гневе. Я говорю тебе правду: я действительно соблюдаю обычаи дней Поста и действительно трудно найти обратную дорогу без света. – На мгновение она заколебалась, потом прибавила: – И я всегда сплю одна с тех пор, как погиб мой муж.
Дэвин ничего не ответил. Он встал и оделся. Рубаху он обнаружил на полпути между дверью и кроватью. Она оказалась такой разорванной, что это должно было его рассмешить. Но ему не было смешно. В самом деле, он испытывал гнев – или чувство за пределами гнева или близкое к гневу, нечто более сложное. Лежа среди разбросанных подушек на своей постели, нагая и ничем не прикрытая, Альенор наблюдала, как он одевается. Он взглянул на нее, все еще восхищаясь ее кошачьим великолепием и – несмотря на перемену в настроении – осознавая, как легко она могла бы снова разжечь в нем желание.
Но пока он смотрел на нее, спящая мысль вынырнула на поверхность оттуда, куда ее вытеснило первобытное неистовство последних часов. Он поправил рубашку, как мог, и подошел, чтобы взять одну из свечей в бронзовом подсвечнике.
Альенор повернулась на бок, чтобы следить за ним взглядом. Теперь она подперла голову согнутой рукой, ее черные волосы рассыпались в беспорядке вокруг нее, а тело предстало его взору в колеблющемся свете, словно сияющий дар. Ее широко раскрытые глаза смотрели прямо, улыбка была щедрой, даже доброй.
– Спокойной ночи, – сказала Альенор. – Не знаю, понял ли ты, но если ты когда-нибудь пожелаешь вернуться, я всегда буду тебе рада.
Этого Дэвин не ожидал. Он понимал, что ему оказали высокую честь. Но его прежнее беспокойство сейчас усилилось и смешалось с другими образами, поэтому хотя он улыбнулся в ответ и кивнул, но не ощутил ни гордости, ни этой чести.
– Спокойной ночи, – ответил он и повернулся к двери.
У выхода он остановился, так как вспомнил слова Алессана о том, что голубое вино началось с нее, и по другим причинам, которые стали ему понятны тогда или после, и обернулся к Альенор. Она не шевелилась. Он смотрел, впитывая роскошь комнаты и красоту лежащей на кровати женщины. Пока он стоял так, еще одна свеча в дальнем конце комнаты погасла.
– Это то, что происходит с нами? – тихо спросил тогда Дэвин, подбирая слова, чтобы сформулировать эту новую, трудную мысль. – Когда мы лишаемся свободы. Это то, что происходит с нашей любовью?
Он видел, что выражение ее глаз изменилось, даже на расстоянии, в этом колеблющемся переплетении тьмы и света. Она долго смотрела на него.
– Ты умен, – наконец ответила она. – Алессан правильно выбрал тебя.
Он ждал.
– Ах! – хриплым голосом воскликнула Альенор, притворяясь изумленной. – Он действительно хочет получить ответ. Правдивый ответ от хозяйки замка на краю света. – Возможно, это сыграл шутку неверный свет, но она, казалось, смотрела мимо Дэвина, дальше, за пределы покрытых коврами стен комнаты. – Это одна из тех вещей, что с нами происходят, – в конце концов сказала она. – Нечто вроде мятежа во тьме против законов дня, которые нас связывают и которые сейчас нельзя нарушить.
Дэвин это обдумал.
– Возможно, – мягко согласился он, размышляя. – Или признание в глубине души того, что мы не заслуживаем ничего большего, ничего более глубокого. Поскольку мы не свободны и примирились с этим.
Он увидел, как она вздрогнула и закрыла глаза.
– Разве я это заслужила? – спросила она.
Огромная печаль охватила Дэвина. Он с трудом сглотнул.
– Нет, – ответил он. – Нет, не заслужила.
Когда он вышел из комнаты, ее глаза оставались закрытыми.
Дэвин чувствовал себя обремененным непосильной тяжестью, а не просто уставшим: груз размышлений давил на него, замедлял его движения. Он споткнулся, спускаясь по лестнице, и ему пришлось резко вытянуть в сторону свободную руку, чтобы опереться о стену. От этого движения свеча погасла.
