Мучительно медленно женщина плыла к молу. Бросившиеся навстречу жрец и жрица помогли ей выбраться из моря, поддержали ее и закутали ее дрожащее тело в бело-золотые одежды. Она едва стояла на ногах, но высоко подняла голову, повернулась к Брандину и дрожащей рукой протянула ему кольцо из моря.
И тут Дэвин увидел, как король, тиран, колдун, который уничтожил их своей жестокой, разрушительной силой, заключил женщину в свои объятия – мягко, с нежностью, но также и с откровенной жаждой мужчины, слишком долго страдавшего от неутоленной страсти.
Алессан поднял руки, снял с плеч ребенка и осторожно поставил его на землю рядом с матерью. Она улыбнулась ему. Ее волосы были такими же желтыми, как и платье. Он машинально улыбнулся в ответ, но уже начал поворачиваться в другую сторону. От нее, от мужчины и женщины, лихорадочно обнимавшихся рядом с ними. Он чувствовал физическое недомогание. Во всей гавани царил радостный хаос. У него начались спазмы в желудке. Он закрыл глаза, борясь с тошнотой и головокружением, внезапно захлестнувшими его.
Когда Алессан открыл глаза, то посмотрел на шута – Руна, такое имя ему назвали. Было очень неприятно видеть, как в тот момент, когда Брандин выпустил на свободу собственные чувства и с недвусмысленной страстью сжал женщину в объятиях, шут, суррогат короля, вдруг стал казаться пустой оболочкой. В нем ощущалась откровенная, тягостная печаль, бросавшаяся в глаза своей неуместностью среди всеобщего ликования. Рун казался неподвижной, молчаливой точкой бесчувствия среди возбуждения, слез и криков толпы.
Алессан смотрел на согнутого, лысеющего человека со странно деформированным лицом и ощущал смутное, непонятное родство с ним. Словно между ними существовала некая связь, пусть заключавшаяся лишь в их общей неспособности понять, как на все это реагировать.
«Он должен был себя защитить, – повторил про себя Алессан в десятый, в двадцатый раз. – Должен был». Он еще раз взглянул на Брандина, потом снова отвел глаза, страдая от горестной растерянности.
Сколько лет в Квилее они с Баэрдом строили юношеские планы, как сюда пробраться? Подойти к тирану и убить его, а потом выкрикнуть имя Тиганы, чтобы оно зазвенело в воздухе и вернулось в этот мир.
А в это утро, сейчас, он стоял всего в пятнадцати футах, неизвестный, не вызывающий подозрений, с кинжалом у пояса, и всего один ряд людей отделял его от человека, который пытал и убил его отца.
«Он должен был защитить себя от кинжала».
Но дело было в том, простая истина была в том, что Алессан не мог знать этого наверняка. Он не проверил, не сделал попытку. Он стоял и смотрел. Наблюдал. Разыгрывал свой собственный холодный план, стремясь управлять событиями, направлять их к некой более крупной абстракции.
У него болели глаза; за ними чувствовалась тупая пульсация, словно солнце светило слишком ярко. Женщина в желтом не отошла; она продолжала смотреть на него искоса, взглядом, который трудно было не понять. Он не знал, где отец ребенка, но было ясно, что женщину сейчас это не очень-то волнует. Было бы интересно узнать, подумал он со свойственным ему причудливым поворотом мыслей, сколько детей родится в Кьяре через девять месяцев.
Он снова улыбнулся ей бессмысленной улыбкой и пробормотал какие-то слова извинения. Затем пошел в одиночестве сквозь праздничную, бурлящую толпу к гостинице, где в последние три дня все трое расплачивались за комнаты своей игрой. Сейчас музыка могла бы помочь, подумал он. Очень часто лишь музыка ему помогала. Его сердце все еще странно билось, с того самого момента, когда женщина вынырнула на поверхность с кольцом на руке после столь долгого отсутствия.
Ее не было так долго, что он начал прикидывать, нельзя ли как-то воспользоваться потрясением и страхом, которые воцарятся после ее гибели.
А потом она вынырнула, появилась прямо перед ними из воды, и за секунду до того, как толпа взорвалась криками, Брандин Игратский, который стоял совершенно неподвижно с того мгновения, как она нырнула, рухнул на колени, словно ему нанесли сзади удар, лишивший его сил.
И Алессан почувствовал себя совершенно больным и безнадежно сбитым с толку, в то время как над гаванью и кораблями начали разноситься вопли триумфа и экстаза.
Это хорошо, говорил он себе сейчас, прокладывая путь сквозь круг танцующих людей. Это впишется в их планы, это можно в них вписать. Все сходится. Как я и планировал. Будет война. Они столкнутся лицом к лицу. В Сенцио. Как я и планировал.
Его мать умерла. Он стоял в пятнадцати футах от Брандина Игратского с кинжалом за поясом.
На площади было слишком светло и чересчур шумно. Кто-то схватил его за руку, когда он проходил мимо, и попытался втащить в пляшущий круг. Он вырвался. Какая-то женщина влетела в его объятия и поцеловала прямо в губы. Он ее не знал. Он никого здесь не знал. Он, спотыкаясь, брел сквозь толпу, расталкивал ее и протискивался то туда, то сюда, его вертело, словно пробку в потоке, но он упорно держал направление на «Триалу», где ждала его комната, выпивка и музыка.
