— Обжора! Действительно обжора! — единодушно подтвердили остальные.
— Однако!.. Нам тоже не повредило бы сейчас полакомиться яблочком,— неожиданно смягчившись, миролюбиво проговорил Джокиа.— У меня во рту словно пустыня — сушь и жар!..
— Подождите, придет Михаил, он вам покажет! — крикнул кто-то.
Мы все знали чрезмерную требовательность и даже суровость Старшего во время восхождений, все наши дурачества он счел бы нарушением режима питания и вообще неуместными.
И в это время веревка дрогнула. Сверху донесся шум. Следом по желобу соскользнул мокрый с головы до пят Михаил. Клочья тумана обвивали его фигуру, точно дым.
Шутки разом прекратились.
Михаил спускался молча. Это означало, что дела неважные. Если бы он решил идти наверх, он не спускался бы, а позвал нас к себе.
Михо сразу все понял и стал молча распаковывать груз. Остальные стояли в оцепенении.
— Чего вы застыли, давайте искать трещины для крючьев,— крикнул нам снизу Михо.
Это была обязанность Шалвы и Джокиа. Я с Джумбером стоял на страховке, и, поскольку команды снять страховку не последовало, мы изо всех сил сжимали веревку и во все глаза глядели на Старшего.
Каминная полка, на которой мы находились, оказалась удобным местом для ночевки. На ней свободно могли уместиться шестеро. По всей видимости, трещины здесь должны быть. Обнадеживал нас и желоб, по которому спустился Михаил.
Наличие желобов и поясов в горах, тем более у вершины, обычно говорит о мягкости грунта. Потому альпинисты рады им, они являются как бы залогом того, что можно будет вбивать крючья, минуя трудоемкую и утомительную работу — бурение скалы шлямбурами. Работа эта схожа с трудом каменотеса, но с той огромной разницей, что каменотес работает на земле, сидя либо стоя, альпинисту же об этом и мечтать не приходится,— ведь шлямбурные крючья применяются в основном на гранитных стенах отрицательного уклона, где человек лишен минимальной опоры. Повиснув на раскачивающейся над бездной веревке, альпинист стучит молотком. Порой, когда окрестность окутывает туман, поглощая и пики и пропасти, скрывая и трещины и выступы, ощущение опасности притупляется, но ведь в действительности ничего не изменилось. Может, это и хорошо — туман на какое-то время дает сознанию отдохнуть от огромного напряжения.
— Гамаки, и — спать! Утро вечера мудренее, с новыми силами найдем и дорогу,— говорит Михаил.— Камнепадов можно не бояться, крыша надежно защищает нас!
— Господи, помоги! — бормочет кто-то.
Пока мы все устраивались и укладывались на ночь, сверху почти дотемна раздавался стук. Это Старший не выдержал — еще раз поднялся наверх, к предвершинному гребню...
Я сижу на обломке скалы. Вглядываюсь в даль — на север. Ничего не видать — плотный туман скрывает Сванэтский Кавкасиони.
Моросит.
Там, наверное, идет снег. Там, на Ушбе, никогда не моросит, там только снежит...
У моих ног начинается Чатинский ледник. Изрезанная глубокими трещинами срединная часть его тоже скрыта туманом. Ледник шумно дышит, словно живое существо.
Целый день сижу я на этом обломке скалы и гляжу на север, гляжу во все глаза... Я жду ракет — нет, одну ракету, белую ракету. Но вокруг лишь непроглядный серый туман. Сегодня уже девятое, но ни белых, ни зеленых, никаких ракет нет!
Дождь усиливается. Капли становятся крупнее. Я продолжаю сидеть. Уже девять, а я все сижу... Идет снег. Не видно ничего, совсем ничего. Пусть идет дождь, пусть падает снег — только пусть загорится ракета, белая ракета!
Половина десятого. Темный занавес падает с небес. Мрак поглощает окрестность. Я силюсь преодолеть, победить этот мрак, эту тишину, натиск мучительного ожидания, силюсь взнуздать невидимые секунды и минуты, которые мчатся, текут, как песок сквозь пальцы, неудержимо, необратимо — по лабиринтам бесконечной Вечности...
А я все жду, жду, когда загорится ракета... Белая или зеленая!..
— Удивительно устроена наша жизнь, правда? — останавливаясь на каждом слове, чтобы перевести дух, спрашивает меня Михо.
— Что ты сказал? — я погружен в размышления об Илико, о его семье.
Никогда еще я не чувствовал себя таким опустошенным, выпотрошенным, безжизненным. Внезапно я ощутил слабость в коленях. И впервые в жизни кольнуло сердце.
Никогда прах грузина нехоронили на такой высоте, никогда не оставляли на произвол вершин, снегов и ветров. Илико Габлиани отныне останется здесь. Как встретят в Местиа это ужасное известие?..
Сколько сванов, уходя за Кавкасиони либо на заработки, либо на жительство, умирали на чужбине, но родственники и друзья никогда не оставляли их прах погребенным в чужой земле — любой ценой, во что бы то ни стало перевозили на родину, несли крутыми звериными тропами, рискуя собственной жизнью на каждом шагу, и предавали священной земле предков. И вот древний неписаный закон должен быть нарушен. Что же будет, когда вместо пятерых в Тбилиси вернутся четверо и в Местиа вместо троих — двое?..