Долтри чувствовал, что частые порки как неотъемлемая часть тюремной жизни представляют угрозу для его психики. Ритуал наказания совершался в специально отведенном для этой цели небольшом дворике, но территория тюрьмы была ограниченной, и не слышать криков было невозможно. Ротанговые палки (для каждой порки готовились новые) опускались на ягодицы китайцев с недюжинной силой и рвали кожу так, что шрамы оставались на всю жизнь. Этот вид наказания китайцы ненавидели больше всего. Было выработано правило: чем громче кричал наказуемый китаец, тем больше оснований было у доктора рекомендовать дисциплинарному надзирателю ослабить силу ударов. Но, как и все правила, это тоже не было универсальным, и среди наказуемых заключенных попадались не издававшие ни звука.
Энни лежал и пытался представить, что сейчас по поводу порки думают китайцы, ведь только они подвергаются такому наказанию. Но среди всех народов именно китайцы чаще других используют порку. Они вечно нещадно пороли друг друга. Поэтому было бы нелогично обвинять в жестокости только надзирателей, поровших в тюрьме «Виктория» провинившихся заключенных. Один из надзирателей был валлийцем, второй — кокни из Степни, знакомый Энни. Кроме того, он являлся чемпионом Гонконга по игре в «дартс».
В любом случае порка — дело отвратительное. А когда без конца слушаешь вопли тех, кого порют, так это настоящая пытка. Для порки не было отведено какого-то определенного часа: ее могли затеять на рассвете или после чая, но каждый раз она превращалась для Энни в «путешествие по улице Страданий».
Энни Долтри — капралу Стрэчену: «Как по мне, Стью, повешение даст порке сто очков вперед».
Капрал Стрэчен: «Кто бы возражал!»
Стрэчен — родом из Карлайла, что на границе с Шотландией, — был уволен из 52-го пограничного горного батальона в чине рядового после двадцати шести лет службы. Он дважды получал чин сержанта и дважды был разжалован; все называли его капралом, даже начальник тюрьмы майор Беллингэм. В бедре Стрэчена сидела афганская пуля, которая доставляла ему определенные неудобства, зато он обладал медалями, полученными за бои в таких местах, название которых без слез не мог слышать ни один шотландец. Достаточно упомянуть кровавую кампанию при Сомме, где сложили свои уставшие головы две трети полка… Стрэчен пил.
В течение последних лет слоняться целыми днями без дела было единственным занятием Стрэчена. Тем не менее он дорожил частенько подворачивающимся заработком, за который получал один фунт и пятнадцать шиллингов за какое-нибудь дельце.
К тому же Стрэчен был изрядным любителем черного юмора. Например, каждый проклятущий день заключенные-европейцы все как один восходили по его указанию на виселицу, а затем спускались обратно. Виселица была встроена в короткий бетонный мост, соединявший корпуса «Д» и «С». Этот мост нужно было пройти, чтобы попасть во двор экзекуций, располагавшийся наверху. В центре моста зияло квадратное отверстие, сквозь которое на расстоянии каких-нибудь пятнадцати футов виднелась узкая улочка.
— Стюарт, это нехорошо, — говорил Энни. — Ну должна же быть хоть капля уважения к людям. Не к тем ублюдкам, которых уже повесили, а к другим, которые ждут своей участи.
Свою речь Энни не контролировал, ибо только мысль успевала зародиться в его мозгу, как язык ее уже произносил.
— У меня что на уме, то и на языке, — пояснял он Стрэчену и при этом изображал повешенного: бесформенная масса тела, с торчащим концом.
— Они, парень, называют это высшей мерой наказания. Им следовало бы для приличия построить подобающую виселицу. А эта чертова дыра в бетоне напоминает сортир.
Слова Энни изрядно веселили Стрэчена.
Добрая половина тех, кто попал в тюрьму в 1927-м, были пиратами. За этот промысел полагалась смертная казнь, и ничто не могло послужить смягчающими обстоятельствами. Правило гласило: пойманный на месте преступления пират должен быть повешен без рассуждений. Пираты заслуживали этого как люди самой низкой и дикой человеческой породы, да и слишком много их развелось на омывавших Китай морях.
В пятнадцать минут шестого, когда в Сингапуре уже взошло солнце, Энни проснулся от разрушительного, кошмарного сна, о содержании которого лучше умолчать. В Гонконге появление над тюрьмой убогого подобия облака желтоватого цвета никак нельзя было назвать занимающимся рассветом. Энни проснулся в таком состоянии, словно накануне вечером дал себе соответствующую установку. Хитрый прием, которым владел этот талантливый, но обойденный удачей человек. Он мог бы отбивать тяжелыми ударами головы о стену каждый рассветный час, а каждую четверть часа — ударами слабее. В любом случае церемония повешения разбудила бы его, но тогда самое интересное во сне было бы пропущено.
