Она подняла карту, под которой лежало бронзовое зеркало с двенадцатью метками, как на компасе в храме. Во времена династии Хань это зеркало называли космическим. Оно лежало зеркальной поверхностью вниз, круглая ручка взбугрила карту там, где простиралось море, словно накатила приливная волна. Она взяла зеркало и посмотрела в его темные глубины.
— До того как люди Срединного царства научились делать зеркала из металла, они смотрелись в воду, налитую в медную чашу. Ни следов, ни отражения лица. Только само лицо, которое смотрит на вас из глубины, — зримая суть. Да?
Ее слова сопровождались движением руки, отразившимся в зеркале, превратившем ее изображение из двух- в трехмерное.
Она сняла руку Энни со своей талии и вложила в нее зеркало.
Он, едва взглянув в зеркало, положил его на пол и вновь обхватил ее, кончиками пальцев касаясь груди. Ему не хотелось углубляться в китайскую философию зеркал, знание о которой она, как и все ее собратья, хранила в глубине своей загадочной души, и об этом тайном знании Энни мог только догадываться, не зная ничего наверное, так что он сказал:
— Мадам Благоденствие, среди возлюбленных, о которых вы упоминали, был хоть один иностранный дьявол?
— Нет.
— Вы никогда не занимались любовью с гуайло?
— Нет. Но нескольких я убила, — непринужденно сообщила Лай.
Неожиданно она взяла его руку и прижала ее к своему телу. Казалось, электрические импульсы исходили от ее сухой ладони, и это произвело мгновенное действие.
— Я убиваю гуайло, белых грязных псов. Но я убиваю и китайских грязных псов. Я убиваю отступников города Шанхая. Отступников! Отступников!
Судя по всему, ей нравилось это слово. Возможно, оно сексуально возбуждало ее, и на фоне этого возбуждения убийство делалось чем-то обыденным.
— Чан Кайши, — в ее тихом голосе зазвучала металлическая нотка, — дает деньги самой сильной банде отступников Шанхая за то, чтобы они убивали красных. И они убивают, пять, десять тысяч. Возможно, придет день, и я убью Чан Кайши.
Энни нежно гладил ее грудь и был очень благодарен ей за тот животный эротизм, которым дышала ее речь. Он чувствовал, как у нее дрожат плечи. Но ее политические убеждения его нисколько не волновали. Вожделение жгло его адским огнем. Ему было глубоко плевать, что у нее в голове, да и содержимое его собственной уже мало интересовало. Его охватила страсть, чуть приправленная ароматом смерти. Он подумал: «Они, должно быть, добавили какой-то афродизиак в то проклятое пойло» — и вдруг почувствовал неуверенность, которая, словно ящерица, скользнула вверх от паха, проникла в мозг и там сформировалась в отчетливую мысль: «Долтри, ты что, сдурел?! Не успеешь кончить, как она отсечет твои яйца и наденет их вместо сережек».
Мысль подействовала отрезвляюще.
— Ты боишься? — спросила она.
— Чуть-чуть… — сказал он. — Самую малость.
И возможно, впервые сказав правду, он разочаровал ее.
— Да, капитан, вы слишком боитесь. Ну что ж, теперь я лучше знаю вас, а вы меня. Мы должны стать хорошими друзьями. Но я не говорю «для сердца», я скажу «для жизни». Вы не понимаете моего сердца, а в моей жизни любовь и дело никогда не пересекутся. Никогда! Пожалуйста, уберите свою руку.
Энни сделал то, что было велено. У него не было выбора, она теперь стала совершенно неприступной, как истинная монахиня. Ее глаза, вспыхивая огоньками, смотрели на карту. Вдруг Энни пришло в голову, что она могла неверно истолковать его естественное влечение.
— Мадам Лай, что касается сердца, я не хочу вас обманывать. Для меня сердце — это большой, красного цвета насос, который дает жизнь всем частям тела. Я мужчина, для которого любовь — часть тела, заметьте, большого тела. Так что и любовь моя не такая уж маленькая. И я с удовольствием стал бы вашим любовником, потому что, на взгляд моих бесстыжих глаз, вы очень красивы.
И тут Энни вдруг запел:
Мадам Лай не могла скрыть улыбки. Он пел приятным голосом, не фальшивя, и лицо его светилось искренним чувством. Энни предстал в своем лучшем виде.
У нее было развито чувство времени. Поэтому она поднялась и направилась к двери. Там она остановилась и поклонилась Энни, по-китайски сложив руки на груди. Он не успел закончить куплет, когда мадам Лай покинула его, оставив карту и зеркало, но забрав с собой служанку и чайные приборы. Вслед ей Энни послал воздушный поцелуй. Служанка смутилась, а мадам осталась невозмутимой.
Гонконг от Манилы отделяли два дня пути под мотором. Дул северо-восточный муссон. 27 апреля, во второй половине четвертого дня, делая в среднем восемь узлов, джонка подошла к мысу Божадор — северной оконечности острова Лусон.
