Иван Столбов - невысокий, коренастый, в шофёрской стёганке, стараясь не смотреть на жену, сосредоточенно вжикал шомполом. Ох, надоели ему эти придирки! Ещё час назад бегом домой бежал, торопился, а теперь, не глядя, хоть куда бы ушёл, лишь бы не слушать этих попрёков. А чем недовольна? Зарплату принёс, положила под клеёнку на столе. И ещё колым за левый рейс: дровишки подкинул бабке одной. Другие пропили бы, а он жене отдал до копейки. Сутками баранку накручивает, раз в год в тайгу вырваться нельзя... А октябрь на исходе. Вот-вот снег упадёт. Пока тепло и солнечно, пробежаться бы по чернотропу, косулю подстрелить, изюбра. А повезёт, так и лося...
Иван закончил с ружьём, принялся в рюкзак продукты складывать. На два дня взял припасов. Сказал сухо:
-- Ничего с коровой не случится. Другие мужики тоже сегодня в тайгу идут...
Но Варвара не унималась:
-- Лодырь ты, а не мужик! Шастать по тайге без надобности в то время, как дома дел невпроворот! И зачем я только за тебя замуж пошла! Подумаешь, красавец нашёлся! Жила бы сейчас без хлопот, без забот...
А вот теперь и Варвара сгоряча наговорила не то, что думала. Можно стерпеть её грызню, но такое... Ясно, на кого намекает. Длинный, как фитиль, сгорбленный директор леспромхоза Шлиссель за Варварой ухаживал, замуж предлагал. Она, может, и согласилась бы, кавалеров-то в Моховке не особо. Да тут Иван Столбов со службы вернулся. В пограничной форме. Одна фуражка зелёная чего стоит. Стройный, подтянутый, симпатичный солдатик. А что Шлиссель? Одно достоинство - директор, при деньгах. Выйди за такого - горя знать не будешь. У Шлисселя коттедж в Германии, каждое лето отпуск в Баварии проводит. Но уж очень непригляден - белобрысый, нос крючком, уши, как два лопуха оттопырены. И отвратительный рот: с тонкими губами и редкими кривыми зубами.
-- Так, по Шлисселю, значит, сожалеешь? Ну и вали к своему лупоглазому! В Баварию поедешь, слуг заведёшь... "Ах, фрау Варвара, не угодно ли кофе в постель?"
Варвара набросила платок, задвигала на кухне чугунами. Намешала корове пойло, пошла к дверям с тяжёлыми ведрами. Обернулась, бросила зло:
-- Да, вот возьму и уйду к Шлисселю. Давай, дуй в тайгу, прохлаждайся... На кой мне сдался такой лодырь. Можешь совсем не возвращаться...
Столбов сорвал с вешалки линялую штормовку, схватил рюкзак и ружьё, пинком шибанул дверь и выскочил в огород. Перемахнул через изгородь и вот она, тайга. "Ничего, не пропаду... Завалю лося, перезимую в охотничьей избушке... А там видно будет...".
Углубившись в тёмный ельник, Иван остановился, будто на пень наскочил: а патроны?! Он растерянно смотрел сквозь ветви на крыши Моховки: "Тьфу, леший тебя возьми! Как же я без патронов пойду? Про них-то забыл впопыхах...".
Он понуро стоял, не зная, что делать. Шарахаться по тайге с пустым ружьём - глупо. Вернуться и выслушивать язвительные насмешки Варвары? Нет уж!
Взгляд упал на бревенчатую завалюшку в конце огорода бабки Лукерьи. Когда-то баней-каменкой была, но заросла крапивой. Давно, видать, не ходит сюда Лукерья.
Когда стемнело, пробрался в баньку, отворил кособокую дверь. Она противно заскрипела на ржавых петлях. Пригнувшись, вошёл. Наткнулся вытянутой рукой на шаткий полок. На нём ворох старых, облетевших веников. Пахло мылом, плесенью и дымом.
Подложив под голову рюкзак, поворочался немного на шуршащих голиках и скоро заснул.
Прошла неделя. Воды в большом котле, покрытом сажей, было достаточно, а вот хлеб и сало кончились. Опять же холодно... Ночью Столбов сделал вылазку в собственный сарай и вернулся в баню с курицей. Едва забрезжил рассвет, как струйки дыма завились над заброшенной избушкой. В ней было жарко и угарно.
Иван выбрался на улицу, чтобы стащить с себя так надоевшую штормовку, как вдруг чуткое ухо уловило негромкие, но знакомые голоса. Двое мужчин, озираясь, направлялись к бане Лукерьи. Иван пригляделся - так и есть: Серёга Адаменко и Назым Бикмуллин. Столбов лихорадочно сгрёб с каменки курицу, запихнул в рюкзак, швырнул под полок, туда же сбрякало ружьё. "Принесло же этих алкашей!" -- сожалея о недожаренной курице, подумал Столбов. Встречаться с ними ему совсем не хотелось.
Едва Иван забрался под вонючий полок, как дверь заскрипела и в низком проёме показалось бородатое лицо Назыма. Он повернул голову и тихо сказал:
-- Иди, Серега, никого нет...
Мужики уселись на полок, зашмыгали носами.
-- Вкусно пахнет... Жареным...
-- Ну вот, а ты говорил бабка самогон гонит. А она здесь курицу палила с утра пораньше... Уголья ещё красные... И перья вон валяются.
Заляпанные грязью сапоги болтались перед лицом Столбова. Старые, прогнившие доски полка скрипели, и Столбов с ужасом ждал, когда они проломятся и дюжие мужики рухнут на него.
-- Жалко, думал сопрём у Лукерьи бутыль самогону. Доставай нашу, помянем Ваньку Столбова. Теперь уж ясно, что хана ему. Ведь всё обшарили... Медведь его упёр. А иначе, куда бы делся? Вороны бы указали место. А медведь пропастинку любит. Зарыл где-нибудь Ваньку и пожирает в своё удовольствие...
