Кто такие «шестидесятники» и в чем их феномен? Неужели Аксенов, Бродский и Евтушенко были единственными «звездами» той не такой уж и далекой от нас эпохи высоких дамских начесов и геометрических юбок? Анатолий Гладилин может по праву встать с ними в один ряд. Он написал легкую и изящную, полную светлой грусти и иронии мемуарную повесть «Тигрушка», в которой впервые сказана вся правда о том невероятном поколении людей, навсегда свободных. Под одной обложкой с новой повестью выходит незаслуженно забытое переиздание «Истории одной компании». Этот роман оценят читатели «Коллег» Аксенова.
Серия «Легенды оттепели»
Сегодня 7 января 2015 года. В России празднуют Рождество. Утром в Париже два террориста в черной одежде расстреляли в упор редакцию сатирического еженедельника, который осмелился опубликовать карикатуру на пророка Магомета. Естественно, французское телевидение и радио без перерыва говорят только про это. Первый час политкорректные французские журналисты повторяли, что никто не знает, откуда взялись эти террористы, с АК и гранатометами. Сбежали из сумасшедшего дома? В так называемых молодежных редакциях телевидения, 15-й и 16-й, высказывались более рискованные предположения. Может, это люди из ультраправого Национального фронта? А одна горячая голова бросила реплику – сам слышал: «А вдруг это русские?» Правда, более опытные и осторожные коллеги сдерживали пыл энтузиастов политкорректности – дескать, надо подождать официальной информации из Управления полиции. Наконец официальная информация пришла. Увы и ах! К величайшему сожалению прогрессивной французской общественности, редакцию «Шарля эбдо» расстреляли не ультраправые и даже – как обидно! – не русские. Убили журналистов наши любимые арабы, причем не из Аравийской пустыни, а родившиеся и выросшие во Франции. Ай-яй-яй! Как же так? Ведь это противоречит всем нашим теориям.
На склоне лет (а видимо, в эту прекрасную пору я уже вскарабкался) трудно писать короткие рассказы. Почему? Ну естественно, по кочану, со всеми капустными составляющими солидного возраста. Стоп! Короткая ремарка (в следующий раз обозначим ее как К. Р.): наукой замечено, что даже очень образованный человек, карабкаясь по склону, забывает не только иностранные, но и массу слов своего родного, великого и могучего, зато неожиданно всплывает сленг его детства. В моем случае: блатной говор Казани военного времени. «Старушка не спеша дорожку перешла, ее остановил милиционер» – веселая антисемитская песенка, которую мы, семилетние пацаны, бодро распевали, не задумываясь… Впрочем там были и приличные слова: «Я никому не дам, все схавает Абрам, а курочку поделим пополам».
Да, так на чем мы остановились? На кочане и капусте? А выпрыгнувшая К. Р. наглядно доказывает, что на склоне каждая фраза влечет за собой какую-то историю, к данному повествованию отношения не имеющую, но которая вертится на языке и норовит брызнуть на бумагу.
К. Р. Мог бы продолжить: «…и на склон, тем самым убыстряя скольжение». Ладно, я человек добрый, торможу лаптей («Вантя! Тормози лаптей, дяревня близко» – из казанского сленга).
Между прочим, за те самые ваши драгоценные минуты, которые вы потратили на чтение этих абзацев, в современном голливудском фильме произошло бы как минимум три убийства и сюжет резко закрутился. Но я человек мирный (в трех абзацах сделал себе два комплимента) и в моем возрасте глупо куда-то торопиться.
Итак, не будем подражать вещему Бояну, который, как известно, чтобы песнь сложити, любил растекашиться мыслею по древу, и начнем действо в строгом рациональном стиле немецкой бюрократии. Мне позвонил начальник русской редакции «Дойтче велле», немецкого радио, делающего программы и на Россию:
– Наши редактора жалуются, что иногда вас трудно найти, а заказ срочный. У нас несколько ваших телефонов, но никто не знает, по какому вас искать. Я с немецкой пунктуальностью расчертил лист бумаги (начальник в Кельне был русским немцем, а потому обладал чувством юмора) – и записываю, как в адресной книге. Первый телефон. Обозначено – Маша. Кто такая Маша?
– Моя жена.
– Правильно. Армбрустер мне рассказывал, что вы однажды с ней приезжали к нам в Кёльн. Но если вас нет по этому телефону, то где вы? Второй телефон. Записано – Алла. Это кто?
– Моя старшая дочь.
– Вы у нее часто бываете?
– Учитывая, что там двое моих внуков, иногда даже ночую.
– Еще один номер. Записано – Алла.
– Раньше Алла жила на той квартире. И я там тоже бывал. Теперь не бываю.
– Какая у вас сложная жизнь.
– Это у Аллы сложная жизнь.
К. Р. Большой соблазн модернизировать диалог в манере «старины Хэма», однако соблазну не поддаемся (и возраст тому способствует).
– Понял, – сказал вежливый начальник из «Дойче велле». – Номер вычеркиваю. А вот еще телефон. Записано – Ира. Это кто?
– Это мама моей младшей дочери Лизы.
– А с Лизой можно говорить, если вас там нету?
– Лиза, как и все четырнадцатилетние девочки, сразу забывает дела взрослых. Ира, наоборот, все аккуратно запишет и передаст.
