— Вы участвовали в строительстве дома?
— Совсем немного помогал родителям, но потом меня забрали в армию — во время войны я служил во флоте…
Про себя я подумал, что вряд ли теперь они смогут предположить, что дом построен на деньги от торговли наркотиками. Да и мой старый добрый американский патриотизм они должны оценить. Но потом я вспомнил, что передо мной лишь пешка-исполнитель, и я даже не знаю, кто на самом деле стоит за всей этой историей, хотя я уже начал кое о чем догадываться. Когда инспектор сказал: «Поймите, доктор, я простой солдат и сам ничего не решаю», — я хотел было спросить, кто же его прислал — хотя и не был уверен, что смогу настоять, если он попытается уйти от ответа. Но в конце концов я так и не собрался с духом, а он сам, как вы понимаете, не очень-то стремился распространяться на эту тему.
Мы вернулись в дом, и там, в гостиной, разгорелся еще один спор. Агент Фоска уселся за овальным столиком, положив перед собой блокнот, и попросил меня показать ему документацию на покупку химических реактивов — это стандартная часть любой проверки — а также задал мне несколько вопросов по поводу хранения лабораторных образцов. Вместо того, чтобы показывать ему, где я их храню, я решил просто принести их в гостиную — он не возражал.
Я поставил на стол два ящика с пробирками и вручил агенту прилагающееся описание. Фоска попросил фотокопии документов, и Венди сразу же их сделала. Копии квитанций на покупку химикатов? Пожалуйста.
Мы проследовали в кабинет.
— Как используется эта комната?
— Это мой кабинет.
Я втайне надеялся, что Фоска обратит внимание на грамоты на стене, выданные мне DEA за оказанные услуги или что-то вроде того. Я отдал много сил распространению научной информации по психоделикам, в том числе среди полицейских и химиков государственных агентств; в числе прочих, например, я консультировал персонал лаборатории DEA в Сан-Франциско.
Фоска молча просмотрел грамоты и вернулся к своему дежурному вопросу:
— Есть ли в этой комнате запрещенные вещества?
— Честно говоря, не знаю, — отвечал я. Дело в том, что я не разбирал кабинет уже полгода, и поэтому вокруг в беспорядке валялись книги, журналы, письма, в том числе с образцами для анализов.
— А здесь? — спросил Фоска, показывая на ящик. В нем он нашел сразу несколько интересных вещей: во-первых, пробирки с МДМА, помеченные мной.
— Это ваш почерк?
— Похоже на то.
— А это что за препарат? — он показал на пробирку с этикеткой «ЛАД».
— Не помню.
— Может быть, это ЛСД?
— Вряд ли. Тогда там было бы написано «ЛСД», а не «ЛАД».
На дне ящика лежало несколько капсул маринола (разрешенной к медицинскому применению разновидности ТГК — действующего вещества марихуаны), и я пояснил, что, скорее всего мне дал их на анализ человек, сомневающийся в содержимом капсул.
— Имя этого человека?
— Не помню.
— Хорошо, а вот здесь написано, что это «Н-гидрокси-МДМА от Чарльза». Кто такой этот Чарльз?
— Простите, я не помню.
Все образцы были водружены на крышку моего ксерокса, и мне было предложено вспомнить и записать что-нибудь насчет их происхождения, что я и сделал, как всегда, впадая в забывчивость. После этого образцы были сфотографированы.
(Если вы еще не поняли, почему я не сообщал инспектору имен отправителей всех этих образцов, я могу объяснить. Дело в том, что эти люди были уверены, что я имею право проводить анализы, не информируя об этом полицию. Такая же работа велась, по крайней мере, еще в одной лаборатории, где хозяева считали это своим долгом перед общественностью, но DEA запретило им это, поскольку опасалось, что такой «контроль качества» может быть на руку преступникам. В общем, даже если бы я знал имена отправителей, я не стал бы их разглашать, так как это было бы равносильно предательству с моей стороны. Мне кажется, агент Фоска отлично это понимал, хотя и продолжал настойчиво требовать информацию).
Между делом я спросил: — Если бы я вел подробную отчетность по поводу всех отправителей, и в некоторых из присланных образцов оказались бы запрещенные препараты, могло бы DEA использовать мою информацию для возбуждения уголовного дела против отправителя?
— Ничего не могу сказать по этому поводу, — ответил Фоска.
Мы прошли в четвертый подвал.
— Как называется эта комната?
— Четвертый подвал.
Я не стал рассказывать инспектору, что когда-то эта комната была спальней моего сына, и когда я переоборудовал ее в лабораторию, я назвал ее четвертым подвалом, потому что в доме уже было три подвальных помещения. Мне показалась, что у агента не хватит чувства юмора оценить историю по достоинству.
— Есть ли в помещении запрещенные вещества?
— Не имею ни малейшего понятия.
— А это что? — он поднял пробирку с этикеткой «Роза».
— Скорее всего, образец присланный некой Розой.
— Ее полное имя?
— Не помню.
— Что в пробирке?
— Не знаю, я еще не проводил анализ.
