Хоронили, по словам В.К. Слюсенко, под монастырской стеной. А многие нашли смерть в реке Вологде. В марте, когда ещё стоял лёд, ходили на реку за водой. Возвращались не все, иные предпочитали броситься в прорубь. Беспросветность настоящего и мрак будущего толкали к тому, чтобы разом решить все проблемы, Потом из Москвы приехал какой-то важный чин и разрешил родственникам, оставшимся на воле, забирать детей младше 15 лет. Веру забрала тетя, увезла обратно на Украину. Дочери раскулаченного постоянно приходилось испытывать обиды и унижения. Потом был 1941 год.
«На Украине немцы страшно свирепствовали, — вспоминает В.К. Слюсенко, — жгли дома, убивали скотину, стреляли людей. А скольких в Германию отправили! Оттуда мало кто вернулся. И я несколько раз попадала в списки для отправки, в конце концов этого не удалось избежать. Но по пути охранники перепились, и я убежала с поезда».
Так поезд с конвоем второй раз вошёл в жизнь молодой украинки, за всю свою жизнь не совершившей ни какого преступления.
«Очень долго скрывалась, обратно к тете идти было нельзя, всю семью могли расстрелять. Наконец решила пойти к своему крестному отцу Ф. И. Сулеменко, который служил немцам, используя эту возможность для того, чтобы спасать своих земляков. Рискуя головой, он, например, прятал у себя еврейскую женщину с ребенком, спрятал и меня тоже. Через несколько дней разрешил не скрываться больше, сказав: «Гуляй, что уж будет». Немцам он сказал, что я дочь его первой жены. А потом, когда наши подходили, та еврейка сказала ему: «Не уходи с немцами за Днепр, не бойся своих». У неё муж оказался большим начальником, и она за него заступилась».
А отец Веры ещё тогда, в 30-м году, попал под Тотьму. Высадили их в лесу, велели отстраиваться. Только и на этом не кончились его мытарства. Кем-то оклеветанный, он был арестован. Его били, неизвестно что желая выведать и не обращая внимание на постоянно повторяемые слова: «Я ничего не знаю». Потом был лагерь в Коми АССР (Туда же из монастыря отправили его жену). Потом побег.
Нет ничего удивительного в том, что живший век свой оседло человек, оказался неспособен долго выносить жизнь беглого каторжника. Он пришёл в Вологду, прямо к начальнику управления НКВД и сказал, что мол я такой-то и оттуда-то, стреляйте, коли хотите. Начальник оказался человеком с пониманием (Видимо, поэтому его самого позднее расстреляли) Он дал Кириллу Слюсенко возможность поселиться в поселке Ермаково Вологодского района. О возможности уехать на родину тогда, в войну, речи не шло. He появилость такой возможности и сразу же после войны. Зато в 1947 году он взял к себе дочь, сына и жену. Жили тогда голодно, но снова были все вместе. Все, кто остался жив. В Прилуках умер брат Веры Кирилловны, под Тотьмой — её дед. В 1953 году им дали, наконец, паспорта, реабилитировали, разрешили вернуться на Украину. Bepa Кирилловна, вышедшая к тому времени замуж, решила остаться в Ермакове.
«Свои-то, верно, хуже чужих были», — говорит В.К.Слюсенко. К таким сравнениям невольно приходишь, если представлять свою жизнь зависящей от воли правителей. Но свою ли волю творили столь похожие друг на друга диктаторы той эпохи?
IV. Черные избы на белом снегу
Равнодушные лица толпы,
Любопытных соседей набег,
И кругом проторили тропы,
Осквернив целомудренныйснег.
Александр Блок
Начало февраля в том году скорее напоминало середину марта. В маленьких деревнях нет, правда, грязной городской слякоти, нет огромных луж, заставляющих не любить это время года. Здесь весна приносит с собой рыхлый, по-прежнему белый снег, свежий звенящий воздух и одинокие голоса осмелевших птиц.
Деревенька Осинник Гончаровского сельсовета Вологодского района стоит недалеко от дороги. Подходишь к ней по узкой тропинке всё равно, как по бревну, ежеминутно рискуя поскользнуться и увязнуть по пояс. За современными добротными домами — старенькие черные избы, будто вросшие в белый снег. Есть что-то очень русское и в снеге, и в избах, и в резком контрасте между ними.
Женщина, с которой хочу встретиться — Софья Федоровна Чернышева, сейчас ей уже 88 лет (С.К.: это 1990 год) Почти уверен, что застану её дома. Деревенские бабушки редко куда-нибудь выезжают, разве что к сыну в город, и то нечасто и далеко не все. Я не ошибся, из маленькой прихожей хозяйка приглашает в комнату, скромное убранство которой поразило бы всякого, кто не бывал в таких избах. Большая икона в переднем углу. Тиканье настенных ходиков только подчеркивает тишину. Я жду рассказа про тридцатый год, всё про тот же Прилуцкий монастырь.
