– Проходи, Николай Илларионович, присаживайся. Не думал я, не гадал, что сегодня к нам ты пожалуешь, не обещался. Пьян! Пьян! Сам видишь. Поминаем всех кряду. А ведь их, мертвеньких-то, столечко, что, пожалуй, одного дня и не хватит. Ну да ничего! Остальных в Октябрьские помянем…
– Да ты чего несешь, Степан? Поповские праздники празднуешь? И бабы твои вырядились, в Покрово побежали тайком, полями – видел! Хороши, нечего сказать…
– Так они же на могилки пошли, своих помянуть, – тихо, но твердо сказала Поля.
Ей приятно было, что Степан ее подвыпивший не лебезит перед чистеньким покровцем.
– Подожди, с тобой еще будет разговор!
– Ой! – совсем оживилась Поля. И страшно, и весело ей было ступать по краюшку по самому…
И хотелось все дальше и дальше – не желала она останавливаться…
А покровец, чудак, все одно талдычит – кто и куда у Степана побежал.
– Степан! Твои, говорю, – полем, в Покрово! А знают ли они, что у кладбища милицейский наряд выставлен? Степан, очнись, тебя же с работы снимать собираются. Вопрос уже стоит!
– А когда надо, у нас уж завсегда стоит. А, Поля? Чего-чего, а уж это-то… Уж приказывать не надо…
– Правда, Степушка! – Как любо ей было теперь, что он прежний, ее Степушка, не изменился, не переменился, когда гость непрошеный в избу ввалился. И гостя чистенького Поля словом скабрезным приласкала: – Так что, вы говорите, стоит-то у вас? Уже?
Гость сплюнул, отвернулся от нахальницы.
– Фу ты, пакостник! – вдруг набросилась Анисья на Степана, почуяв неладное (слов Полиных она как будто и не слышала). – С тобой человек по-хорошему пошуметь приехал…
– А не этот ли хороший человек Феденьку нашего в газету пропечатал? Не читала ли ты, мать, чего там намараковано?
Поля хмыкнула. Хохотнула страшно. И если уж в пропасть – то сейчас, с головой…
– Да замолчишь ты! – И шагнул покровец вперед. Побагровел.
– А вот уж в доме-то моем ты голос не возвышай! – И Степан с лавки поднялся и шагнул навстречу гостю непрошеному.
С мгновение они стояли друг против друга, уперлись взглядами как ненормальные.
Поля затаила дыхание. А ежели как сцепятся? Степан, он может, уж не уступит! Недаром Ефимко его бараном прозвал… Казалось, еще мгновение – и случится непоправимое. И Поле казалось, что и в ней самой сейчас что-то произойдет, лопнет, понесется вниз. И пусть! Пусть сейчас! В пропасть! В бездну!
Лишь несчастная Анисья бегала вокруг мужиков. Толкала Егора, сидевшего за столом, но тот совсем засоловел и, казалось, не понимал, почему два мужика стоят сейчас под его матницей…
Покровец не выдержал, развернулся круто – хлопнул дверью.
– Давно я тебя, Степушка, таким не видела, – говорила Поля, переведя дух. – А ведь за тебя за такого я когда-то в кучу мужиков бросилась…
– Ну вот! Теперь вам обоим тюрьма, – глухо сказала пришедшая в себя Анисья.
– Это-то нынче как шутья, – пьяно бормотал Степан, – хоть с Ефимком тама повидаемся…
– Степа! Ведь ничегошеньки у меня с ним не было…
– Ну да ладно! Кого мы еще не поминали-то? – И, не дожидаясь ответа, он опрокинул в широко открытый рот весь стакан.
Егор засыпал – тупо стукался о столешницу головой. Бабы растормошили его и отвели на кровать.
Пришедший с улицы Федя даже не взглянул на отца с матерью. Проследовал к своему столу со связкой книг: этой небольшой библиотечкой райком премировал его за честный поступок.
Книги в деревню привез Николай Илларионович.
Беда нависла и над разоренным домом Шуры.
Как-то утром шла она с фермы после обряда, да напокасьту Нефедко на пути ее встретился.
Прошел было мимо, да вдруг остановился-оборотился: очень уж осторожно Шура идет, камни обходит, шажочки делает маленькие, словно что-то образовалось у нее в промежности и мешает шире ноги ставить.
Дошла она так до дома своего, поднялась по ступеням крылечным и скорехонько в дом шмыгнула.
Подивился Нефедко, но значения особенного не придал: мало ли чего с бабой бывает!
Но рано утром следующего дня, когда он бегал по дворам и отдавал наряды, Шура опять ему на глаза попалась: но как бойко она теперь на ферму бежала!
Дородными руками размахивала, длинными ногами шаги делала широкие.
Заподозрил Нефедко неладное. Поглядеть решил, какой Шура после дойки пойдет.
И вот стоит он у школы, облокотился на изгородь. Курит. Появилась Шура в дверях фермы и опять, как вчера, тихонько идет, семенит.
Завидев Нефедка, свернула на тропинку да пустырем – к дому своему! Но Нефедко окликнул ее, догнал и – хвать за плечо! Она побелела и дара речи лишилась, а он, пакостник, подол ее длинной запачканной навозом юбки задрал – а там болтается небольшой такой туесочек, плотно крышкой деревянной закрыт и подвязан к поясу веревочками…
За Шурой приехали в один из дождливых летних дней.
Поливало низкое небо землю грешную слезами обильными.
Поля видела, как Шуру повели, как спускалась она с высокого заднегорского угора Подогородцами в низину, к ручью Портомою. Ноги ее заплетались.
Тугие струи дождя секли лицо и тело. Но она не замечала ни дождя, ни ветра.
