— Нет, мы к тому времени сами прочно на ногах стояли, а что ушли — в вину не возвели. И раньше понимали, что птица вы залетная, а когда за этой птицей еще беспрерывно охотятся… Вы вот о Донбассе написали, о Магнитке написали… О ней ведь, правильно я понял?
— Видите ли, заводы у меня собирательные… — уклончиво ответил Балатьев.
— Какие ни есть, но о больших написали. А вот бы о нашем… Разве не работали мы до седьмого пота, до кровяных мозолей?
— Взыскательно работали, самозабвенно, — подтвердил Балатьев.
Аким Иванович положил на стол ладонями кверху большие, тяжелые, сплошь в синих венах руки.
— Вот посмотрите. Когда работать перестал, а до сих пор кожа задубелая, как подошва. А дела какие делали! Что с вами, что без вас потом. А пульная сколько сил вымотала! Шутка ли — на сырье нашем, с бору да с сосенки собранном, такую чистую сталь выплавлять: Каждую плавку помню, потому как каждая своего подхода требовала. Хоть бы тоненькую книжечку про нас…
Балатьев поймал на себе требовательный взгляд жены — успокой, расскажи. Но он и без этого взгляда успокоил бы — больно уж разволновался Аким Иванович. Даже в минуты тяжелых испытаний не видел его таким.
— Книжечку я уже пишу, дорогой мой соратник, — сказал он. — И не очень тоненькую.
— Ей-богу? — просиял Аким Иванович. — Молодец, широко шагаете.
— И заехал я сюда, чтоб восстановить в памяти и события, и людей, и обстановку. Только учтите, это будет роман; следовательно, события — обобщенные, образы — трансформированные, видоизмененные.
— Ну спасибо, обрадовали старика, — растрогался Аким Иванович, настолько растрогался, что все рюмки перелил. Кстати, и бодростью духа, и крепостью тела, и голосом, который все еще был зычным, не походил он на старика. Даже седина пощадила его. Пробивалась неровно, местами.
Снова пустились в воспоминания. Многих перипетий борьбы с Крохановым Аким Иванович не знал, о многих кознях Балатьев услышал от него впервые. Было, забегал Чечулин вперед, в область не столь интересную, и тогда Николай Сергеевич направлял беседу в нужное русло — к заводским событиям сорок первого года. Он по опыту знал, что, если беседа завязалась, самое важное надо извлечь сразу, пока рассказчик разогрет воспоминаниями и жаждет поделиться ими. Потом, когда он выложится и остынет, трудно бывает вернуть его в прошлое.
В конце концов Аким Иванович прорвался с интересовавшим его вопросом: как удалось Балатьеву справиться со стотонным козлом, который поджидал его в Синячихе?
— Довольно просто и довольно быстро, — ответил Николай Сергеевич. — Два пятитонных крана, конечно, поднять его не могли, а перевернуть — перевернули.
— Оскудел, наверное, умом на старости лет, — смущенно признался Аким Иванович. — Не усек.
Балатьев не заставил его разгадывать задачу, которую в свое время решал сложнее и дольше, чем представлялось теперь. Объяснил:
— Выкопали яму рядом на всю его длину и высоту, зацепили канатами за кран, и сыграл он туда как миленький вверх тормашками.
Такой выход из безвыходного положения привел Акима Ивановича в неописуемый восторг. Он и смеялся, и хлопал себя по коленям, и головой крутил неистово. На сей раз пришлось гостям по его настоянию выпить по рюмочке.
— И еще вопрос, давно на языке у меня торчит, — вкрадчиво заговорил Аким Иванович и примолк на мгновение, собираясь с духом. — Что это вы специальность вдруг переменили, в писатели подались? Спервоначала даже не поверил. Читаю в газете — Николай Балатьев. Ну, думаю, однофамилец, да и тезка к тому же. Гляжу дальше — ба, в Чермызе работал! Стало быть, наш Николай Сергеевич! Так чего это стекло синее на синие чернила поменяли?
— Я как раз черными пишу, — пошутил Балатьев, соображая при этом, как ответить, чтоб и вразумительно было, и в дебри не углубляться. — Наблюдений изрядно накопилось, Аким Иванович, мыслей разных. Счел полезным поделиться… А еще — советского человека показать в полный рост, жизнь заводскую. И если вашему покорному слуге удастся заставить читателя призадуматься о себе, о своем месте в жизни, значит, такая переквалификация себя оправдала.
— А как насчет денег? Говорят…
Балатьев от души рассмеялся.
— Говорят… Мало ли что говорят? Окладов у нас нет. Сдельщина. От выработки, без оплаты простоев и брака. Так что по-всякому бывает — разом густо, разом пусто.
— Ах вот оно как… — сочувственно протянул Аким Иванович. — Рисковое, значит, дело. Выходит, спокойнее два раза в месяц зарплату получать. Хоть меньше, да вернее.
Беседа затянулась. Когда церковные часы напомнили о себе, сначала деликатно пробив четыре четверти, а потом настойчиво и сильно одиннадцать, Балатьевы распрощались с гостеприимными хозяевами и отправились в гостиницу, которая находилась на крутояре и была перестроена из бани.
Приуныли, увидев, что ни в одном окне нет света; обрадовались, когда на стук кто-то откликнулся, и оторопели, когда открылась дверь. Дежурной по гостинице оказалась — тесен мир! — Заворыкина. Время обошлось с ней милостиво, она по-прежнему была в теле и цветуща, только чертики в глазах не бегали, — может, тоже от неожиданности…