— Будем ужинать! — провозгласила Клементина Павловна.
В комнату шмыгнул Жулик и, чтобы не мешать своим присутствием, забился в укромный угол. В дом его не очень-то пускали — Жулик не отличался чистоплотностью. Не желая докучать хозяевам, он прятался где-нибудь за дверью или за шкафом и часами просиживал там, особенно в зимнюю пору, посверкивая глазами, когда кто-нибудь входил, силясь понять, угодно или нет его присутствие. Поймав чей-то взгляд, виновато помахивал хвостом, но из блаженного укрытия, пока не прогонят, не уходил. На сей раз счастье улыбнулось ему — не прогнали, смилостивились по случаю пребывания в доме гостя.
Уселись вокруг стола, на котором уже стояла всевозможная снедь.
— Брусника моченая к курице, — предложила гостю Клементина Павловна, уловив направление его взгляда. — На юге вы такого не отведаете. Соленые грузди с чесноком, миш-маш болгарский, шаньги горяченькие, только что из духовки.
— Наша уральская достопримечательность, — вставил Константин Егорович. — Уверен, еще не ели. Жена отменно стряпает их.
— Не ел, — подтвердил Николай. — Ваш дом первый, в который я вошел.
Наградив гостя признательной улыбкой, Светлана положила ему на тарелку несколько пухлых шанег, и все дружно принялись за еду.
Слух о предстоящей женитьбе Балатьева распространился молниеносно и, пожалуй, больше всех озадачил Кроханова. В союзе с Балатьевым Светлана становилась опасной, поскольку была в курсе дел и телефонных разговоров, огласке не подлежащих, а замены ей не находилось, хотя Кроханов и предпринял для этого кой-какие усилия. Смекалистая и находчивая, Светлана быстро освоила стиль деловой корреспонденции, хорошо ориентировалась в потоке поступающих бумаг, знала, кому что поручить, и справлялась со своими делами куда лучше, чем ее предшественница, бессменно работавшая многие годы и ушедшая на пенсию. Кроханову не оставалось ничего иного, как ждать того дня, когда найдется другой более или менее подходящий человек.
Как-то встретившись с Балатьевым в молотобойном цехе, он спросил без всяких обиняков, чтобы проверить достоверность упорной молвы:
— Слышал, женишься?
— А вы меньше слушайте, Андриан Прокофьевич, — язвительно посоветовал Николай. Взглянув на директора в упор, добавил: — Нашлись такие, говорят, будто я от жены ушел, потому что диплом получил.
Укол оказался чувствительным, на лице у Кроханова даже проступила краска. Не найдя, чем парировать, он напустился на Балатьева:
— А ты чего, мать твою так, по чужим цехам околачиваешься? Делать нечего?
— Изучаю качество своей продукции — металл-то мой — и попутно любуюсь уникальной техникой.
Ирония покоробила Кроханова, зрачки его глаз тотчас задернула сумрачная дымка.
— А чем она тебе не ндравится?
— Разве я сказал — не нравится? Да ей цены нет! Такое бы в музей для потомков! А то снесут в один прекрасный день — и все канет в Лету, и не будут внуки наши знать, с чего мы начинали.
— Ты эти вредные разговорчики за лето брось! — пригрозил Кроханов и, накаленный, отправился в глубь цеха, где производилась отгрузка готовой продукции, на ходу сообщив: — Через полчаса буду у тебя в цехе.
Николай действительно впервые видел такую обработку кровельных листов. Сложенными в пакеты их нагревали докрасна в печах и затем укладывали на широкую наковальню. Сам молот, называвшийся отбойным, был сущей диковиной. Насаженный на ствол березы, он поднимался вверх, падал на пакет с высоты и снова поднимался. Весь этот механизм приводился в движение водой, стекавшей на колесо обычной водяной мельницы. Для начала девятнадцатого века, когда его поставили, конструкция была остроумной, к тому же листы, обработанные таким способом, имели прекрасную, словно полированную поверхность (отжиг, наклеп плюс небольшое количество меди в металле придавали ему гибкость и устойчивость против ржавения), однако для середины двадцатого века агрегат выглядел немыслимо архаично.
У Николая оставалось время, чтобы поесть, и он заторопился в столовую, усвоив из собственного опыта, что на сытый желудок неприятности переносятся легче, а от Кроханова, кроме неприятностей, он ничего не ждал.
Единственным достоинством сего единственного в поселке бытового учреждения была чистота. Чистые некрашеные полы, чистые строганые столы, чистые бревенчатые стены. Выбор блюд усилий не требовал. В меню значились только пельмени. Пельмени с маслом и сметаной, пельмени с уксусом, пельмени без ничего.
На кого была рассчитана эта столовая, Балатьев определить так и не смог. Хозяйственные уральцы предпочитали приносить еду с собой, нежели тратить деньги на «казенные» пельмени, которые к тому же никому, кроме редких приезжих, не нравились. Поначалу Балатьев ел их с удовольствием. Потом без удовольствия, а последнее время уже с неудовольствием. Сколько можно одно и то же каждый день и два раза на день! По вечерам здесь, говорят, собирались мужчины потолковать о том о сем, а днем и словом перекинуться было не с кем. Потому нечастые посетители не засиживались. Расправится человек в полном одиночестве с нехитрой едой и быстро отправляется по своим делам.