— Ей-богу? Вот молодец парень! — мгновенно среагировал Балатьев. И еще не заглушив невольно вырвавшегося смеха: — Можете не верить, только я и не заикнулся. Это он… из классовой солидарности.
Глаза Кроханова засветились грозной синевой.
— А у тебя что, корова язык проглотила? Пришел бы, сказал: так и так. У меня вас вон сколько! — Сделал широкий жест, как бы обводя завод рукой. — Я что, про каждого догадываться должон?
И фальшивое «сказал бы», и жест самодержца, и уничтожительное «у меня вас» разозлили Балатьева.
— Я у вас комнату просил, а что толку?
— Комнату! — пробубнил Кроханов. — На складе у меня комнаты нету, а одежа есть. Пойдешь получишь. Пододенешься — в одночас куда каким красавцем станешь. А то совсем на героя, что в газете прописали, не похож. — И вдруг небрежным движением пальца позвав к себе бригадира грузчиков, с важным видом стоявшего неподалеку, сказал: — Сейчас увидишь, как я его на обе лопаты…
— Лопатки, — не удержался, поправил Балатьев.
— Вот, вот, на обе лопатки положу. — Кроханов зарделся, сообразив, что сплошал, и здорово.
Когда, путаясь в огромных валенках, бригадир приблизился, без всякого «здравствуйте» ошарашил вопросом:
— Ты политминимум сдавал?
— Чего? — не понял бригадир.
— Политминимум, спрашиваю, сдавал?
— Ну, сдавал…
— Что такое прибавочная стоимость, знаешь?
Грузчик растерянно замигал глазами, прикидывая, куда клонит директор и что ему вообще нужно. Ответил уклончиво:
— Ну, примерно…
— Так вот тут у тебя грузят, а там, возле последней машины — видишь? — раскуривают. Стоимость металла, стало быть, прибавляется. Понял? А ты, дурья твоя голова…
Чуть не поперхнувшись от сдерживаемого смеха, Балатьев пошел прочь, чтобы не мешать Кроханову демонстрировать свои познания в политической экономии.
На материальном складе он появился раньше, чем туда позвонил директор. Огромный детина с лоснящимся от жира лицом — такому бы на шихтовом дворе чугунные чушки ворочать, — переговорив с Крохановым и убедившись, что инженер не плутует, допустил его к осмотру своих владений. Полушубки и пимы лежали навалом.
Балатьев выбрал себе то и другое по размеру и унес, не надев. Странно было ему показаться в поселке в этом северном одеянии, хоть сколько-нибудь не свыкшись с ним.
Минуло всего десять дней, как Светлана перешла к Николаю, а у них уже сложился свой быт и свой характер отношений. Они легко, без всяких усилий приспособились друг к другу, легко чувствовали себя друг с другом, и общий настрой, возникший сразу, лирический и гармоничный, ничем не нарушался. Хорошо им было еще и оттого, что неказистая хатенка силой воображения создавала иллюзию собственного жилья, пусть неустроенного, но надежного, устойчивого.
Если б не грусть, которую испытывали, расставаясь по утрам, и не жгучая радость, охватывавшая обоих при встрече после работы, могло показаться, что семейное их гнездо свито давно и не было того времени, когда жили они порознь.
Целый день Николая согревало ощущение, что его ждут дома, ждут с нетерпением, отсчитывая минуты, — ощущение почти не изведанное и потому особенно ценимое.
Если только не предвиделись какие-либо осложнения на работе, Николай возвращался к семи, чтобы хоть нанемного продлить счастливое время общения со Светланой, А вот сегодня он появился на целых полчаса раньше и был вознагражден за это таким всплеском восторга, таким горячим поцелуем, что у него закружилась голова.
— Я несносная, да? — смущенно спросила Светлана, заметив, что Николая качнуло, когда выпустил ее из объятий. — Я эгоистка, да? Человек устал, а я висну на шее. Ну обругай, ну пожури хотя бы.
— Немного несносная, немного эгоистка, но очень, очень родная, — млея от счастья, ответил Николай.
— А это больше или меньше, чем любимая?
Вопрос был непростой и задан неспроста. Эта девочка, точная в словах, требовала точности и от него.
Николай привлек Светлану к себе и прошептал, поводив рассыпавшимися волосами по ее уху:
— Для меня — больше. Родные почти всегда остаются родными, а любимые… Очень по-разному бывает…
Светлана прижалась к Николаю, закрыла глаза, подставила щеку.
Николай как будто только того и ждал, с удовольствием выполнил это ее желание. Обцеловал щеки, глаза, шею, польстил:
— От тебя пахнет солнцем.
— О, ты у меня лирик! — воскликнула Светлана и потащила его к столу.
Истребив скромную еду и запив чаем с леденцами вместо сахара, уселись рядышком на обветшалом деревянном диванчике, который старанием Светланы был преображен в «мягкий», — к спинке она прикрепила вышитые подушки, на сиденье уложила сложенную вдвое плюшевую дорожку — и, обменявшись новостями, притихли в ожидании концерта знаменитостей из Свердловска.
В дверь кто-то постучал и, не ожидая ответа, вошел. Это было облепленное снегом существо непонятно какого пола. Валенки, ватные брюки, полушубок с поднятым воротником и вислоухая шапка придавали ему до крайности неуклюжий вид. Но вот воротник откидывается, шапка стаскивается, и пышные белокурые волосы падают на спину.
— Лариса?!