Пока комендантша рассказывала, как проращивают на Урале рожь для солодовой бражки, которая «и заместо воды, и заместо еды, и заместо вина», да как важно, чтобы на шее у коровы висело ботало, по звуку отличное от других (заблудится в лесу — сразу найдешь), Николай слушал с пятого на десятое, но когда разговор перешел к укладу жизни, навострил уши. С незапамятных времен сохранились в этик краях старые устои. У каждого свой дом, своя делянка для сенокоса, свой огород, своя скотина. Даже летом не переводится свежее мясо. Зарезал сегодня Парфен Парфеныч телку — и разнес мясо по соседям. А дня через два Петр Петрович делает то же самое. Зимой и вовсе просто — при морозах крепких да стойких. Пельменей как налепят семьей в ноябре — до самой весны с ними в холодной кладовке «ничо не деется». Базара в поселке нет, потому что продавать незачем и покупатель не отыщется — у каждого всего «сколь надоть».
— А базарная площадь для чего существует? — прорвался с вопросом Николай.
— А то как же без ее? В самом центере. Перед праздниками бывает привоз колхозный. А поселковые за грех почитают. Водку лакать не грешно, девку потискать за грех не считается, а чтоб на базаре продать… Хоть зря. Накопилось гороху, чи меду, чи залишнюю телушку бог послал — что бы на базар, да за красную цену. Ан нет. Продаст соседу почти что задарма — не лежать же добру без пользы.
— Смехота.
— Вам, может, и смехота, а так заведено.
— Ну а мне, холостяку, как быть?
— Хозяйством обзавестись надоть. При фатере обязательно чтоб сотки три земли было. И дежку беспременно купить надоть.
— Это бочку, что ли?
— Ее, ее.
— Что, предмет первой необходимости?
— А то как же? Рыбу где солить будете? У нас все промышляют. Рыбы тута… По сто хвостов с лова быват. Все больше таймень, муксун, налим и щука. Случатся, и зеворотные хариусы попадаются в омутах на уду. Жирные-прежирные. А зимой… Вода в пруде убавлятся, рыба задыхаться начинает — вот тута не зевай. Нарубят мужики прорубей — к ним рыба шалелая табунами прет воздуху наглотаться. Тогда бери хоть багром, хоть черпаком, хоть руками. А засолить — дело нехитрое, была бы желания. — Комендантша неумело раздвинула отвыкшие от улыбки губы. — С ружьишком осенью походите, уток набьете. Их у нас коптят.
— А кто без ружья?
— Тот и без уток. В Чермызе нет такого, чтоб не знал места, где всякая живность водится. Пойдет который, глядишь — тащит то зайцев, то даже кабанчика.
Николай придержал горькую усмешку. Все, что с таким старанием расписывала Ульяна, и все ее житейские наставления не только не вызвали у него интереса, но даже усилили жалость к себе.
— А кино, допустим, есть где посмотреть? — уже не без сарказма осведомился он.
— Нет кина. Клуб, что из церкви приспособленный, на пудовом замке. Вроде ремонтировать собираются, тольки когда…
— А что у вас есть? — нетерпеливо перебил Николай.
— Столовая возле заводской ограды, вход с площади. С людьми в ей поговорить можно и выпить завсегда, а кормежка — ни приведи господь какая злыдная. Не то чтоб голодно, но без души. — Комендантша утерла фартуком вспотевшее от напряженного разговора лицо и, вспомнив, что постояльцу до сих пор неведомо ее имя, почему-то стыдливо сообщила: — Зовите меня Улей. Ульяна я.
Заводской гудок подал голос, когда Николаю еще неудержимо хотелось спать (сказывалась разница во времени — в Донбассе было только четыре часа ночи), но выработанный годами рефлекс на гудок сделал свое дело: сон схлынул.
Хмурое, совсем не весеннее утро заглядывало в окно, где-то самозабвенно горланил петух, с улицы доносился дробный перестук каблуков — люди шли на работу.
Ульяна уже ждала жильца в своей комнатенке. На столе весело шумел самовар, лежали вареные яйца, ломтики рыбы семужьего посола, от которой шел незнакомый, но аппетитный дух. В обязанность комендантши кормить постояльцев не входило, но новый жилец расположил к себе — никто до сих пор не проявлял такого интереса к ее россказням.
Короток путь до завода, хотя, впрочем, все дороги здесь коротки. Людей прибавлялось. Все, кто жил в верхнем поселке, шли этой единственной дорогой. Подстегиваемый общим темпом, Николай тоже невольно убыстрил шаг.
Спустившись с пригорка и миновав конный двор, удививший своей обширностью, нежданно-негаданно увидел у закрытых ворот завода огромное стадо овец и коз, беспокойно теснивших друг дружку, отчаянно блеявших и мемекавших. Как только раздался второй гудок — он означал, что до начала смены осталось полчаса, — и ворота распахнулись, вся эта живая лавина устремилась в завод и помчалась целенаправленно налево, туда, откуда доносился истошно-пронзительный звук циркульной пилы.
— А этим что надо? — спросил Николай, предъявляя пропуск в проходной.
— Лешак бы их поудавил! — в сердцах выругался вахтер и стал объяснять: — На дроворазделку поперли кору обгрызать. Покудова сушняк шел да хвойный — их тута и в помине не было. А теперича сырой да смешанный погнали. Людям от него мука, а этим в удовольствие.