– А мы и ненадолго. Мы на минутку. Что ж я, не понимаю, что ли? Все я прекрасно понимаю: служба у всех служба. Но и вы меня, наверно, понимаете, ведь понимаете, Иван Петрович? – И заглядывал в глаза, которые Ильин долу, к чашке, опустил, заглядывал в них, скрючившись, конечно, невообразимо, как героиня оставшейся в Той жизни песни: она, помнилось, смотрела искоса, низко голову наклоня…
– Я вас понимаю, – прилично кивал Ильин, шоколадом «Марс» набив рот, – только вот не понимаю, что вам от меня нужно. Я ж отмечаюсь раз в месяц, как положено, ко мне от вашей конторы претензий нет вроде. Какие претензии? Работа – дом, дом – работа. Ну, пивная там, баня-шманя, какие претензии?..
– Да нет к вам никаких претензий, – подтверждал твидовый и все, как дурачок, посмеивался, даже халявного кофе не пил. Видать, стольких клиентов в этом гнезде каждый день принимает – на кофе и смотреть тошно. – Но времени-то сколько прошло, а, Иван Петрович?
– С чего прошло?
– А с вашего, Иван Петрович, чудеснейшего появления у Черного озера.
– Ну и прошло, ну и что?
– А то, что амнезия – штука проходящая, временная, это вам и врачи толковали, ведь толковали, да?
– Ну, толковали. Так они ж про сроки ничего не говорили. Говорили: будет какая зацепка – вспомнишь. А где она, зацепка? Работа – дом, дом – работа…
– Молодец, – похвалил Ангел, – хорошо придуриваешься. Только не переигрывай…
И опять как в воду глядел.
– Точно, – сказал твидовый, уже смеясь, – плюс баня-шманя, какие претензии. Так ведь на то мы и жалованье от державы получаем, чтоб такие, как вы, Иван Петрович, что положено, вспоминали. Есть зацепка.
– Какая? – вперед подался, толкнул столик, чашка с кофе опрокинулась, и негустая жидкость уродливо потекла по лаковой дорогой полировке. – Ой, простите…
– Не переигрывай, – повторил Ангел.
– Я и не играю, – огрызнулся Ильин. – Ты что, не видишь: у них что-то есть на меня, Тит прав…
– Есть или нет, время покажет, – философски отозвался Ангел. – Этот тип тебе ничего не скажет – не его прерогатива. Жди продолжения.
Продолжение ждать не заставило, не из таких.
Твидовый развел руками:
– Извините, Иван Петрович, но про зацепочку вам лучше меня доктора поведают. Это их дело…
И тут в зал для сквоша неожиданно, как и положено в детективе, бесшумно вошли два хмурых качка в белых санитарных халатах, молча встали по обе стороны диванчика.
– Придется проследовать, – виновато сказал твидовый. – Господа вас к машине проводят и довезут куда надо. До свидания, Иван Петрович.
– Иди, – только и посоветовал Ангел. Ильин поднялся, стоял – будто в растерянности. А и в самом деле в растерянности был, в полнейшей.
– Как же так… – проговорил. – А дежурство? А котельная?
– За котельную не волнуйтесь, Иван Петрович. Туда уж и подмену вызвали. Да и вы, надеюсь, ненадолго…
Один из качков цепко ухватил Ильина за локоть, подтолкнул совсем не к выходу, а прочь от него – к дверке в другом конце зала, а та вывела случайных попутчиков в темноватый коридор – уже без хрусталя и березы, в заднюю часть квартиры, к черной, для прислуги, лестнице. По ней и спустились, никого не встретив, пятый этаж – невысоко, а у черного же подъезда во дворе около пластмассовых баков с мусором ждала обыкновенная «амбулансия», обыкновенная «скорая помощь», белый с красной полосой «мерседес» с двумя «мигалками» на крыше.
– Не молчи, – приказал Ангел. – Совсем опупел?.. Спроси, куда повезут.
– Куда поедем? – спросил Ильин, влезая в теплое нутро «амбулансии». – Никак в больницу?
Храбрился, потому что Ангел велел, хотя тряслось в нем от страха все плохо приделанное: сердце, желудок, поджилки всякие…
– В нее, – ответил один из качков, хлопая задней дверью и запирая ее на ключ. – Сиди тихо, убогий, живым останешься.
И пошел в кабинку, которая отгорожена была от санитарного салона белым непрозрачным стеклом, и белыми непрозрачными стеклами весь салон отделен был от живого мира. Тюрьма. А в тюрьме, как водится, койка, в данном случае – носилки.
– Ложись, – сказал Ангел, – теперь когда еще полежать придется.
