— Ангел, Ангел, — плача, размазывая по обожженным щекам обожженными ладонями слезы, пот и сопли, шептал Ильин.
Ангел не слышал. Он летел высоко-высоко по небу полуночи, как у классика, и только один Ильин и видел его. Никто больше. Остальные смотрели на Ильина, встав вокруг него, а самый, видать, главный, буднично сказал по-русски:
— С прибытием, значит, на родную землю, товарищ Ильин. Хорошо долетели?
Ильин не ответил: не мог. Все еще плакал.
— Эк его разобрало, — с некой даже долей сочувствия заметил Главный. — Помогите товарищу диссиденту подняться. Сейчас его — в резиденцию. Накормить. Потом товарищи из гебе с ним поговорят, а дальше видно будет…
Ильин, услыхав родное название, поднял голову.
— Гебе? — спросил. — Опять гебе?
— Что значит опять? — добродушно спросил Главный. — Гебе — она и в Африке гебе. Вечное дело.
— Вечное, — машинально повторил Ильин. А Ангел кружил высоко-высоко, не улетал, как будто боялся оставлять Ильина одного, но и спуститься боялся. Да и что удивляться: всегда он трусоват был. Не раз сбегал. Впрочем, и возвращался не раз.
Учение Маркса всесильно, потому что оно верно.
Жалко Ильина.
Единственное, на что стоит надеяться, — на возвращение к нему Ангела. Без Ангела Ильину — совсем хана.
Впрочем, всем нам без своего Ангела — хана. Это уж точно — факт.
