Прохор вернулся к беженским подводам. Всюду над бескрайно тянувшимся станом схватывался под ветерком горький дымок костров из сушняка, разобранных плетней и сухого скотиньего помета: бабы варили завтраки.
За ночь прибыло еще несколько тысяч беженцев со степной полосы правобережья.
Возле костров, на арбах и повозках пчелиный гул голосов:
— Когда она приспеет нам — очередь переправляться? Ох, не дождешься!
— Накажи господь, — высыплю хлеб в Дон, чтобы красным не достался!
— Возле парома ми-и-иру — как туча стоит!
— Болезная моя, как же мы сундуки-то бросим на берегу?
— Наживали-наживали... Господи Сусе, кормилец наш!
— Было бы на своем хуторе переехать...
— Понесла нелегкая сила в эти Вешки, эх!
— Калинов Угол, гутарили, начисто спалили.
— Гребтилось на паром добраться...
— Ну а то помилуют, что ли!
— У них приказ: всех казаков от шести лет и до самых ветхих годов — рубить.
— Зашшучут нас на энтой стороне... Ну, что тогда?
— Вот мяса нашатают!..
Около раскрашенной тавричанской брички ораторствует статный седобровый старик, по виду и властным замашкам — хуторской атаман, не один год носивший атаманскую насеку с медным надвершием:
— ...спрашиваю: «Стало быть, миру погибать надо на берегу? Когда же мы сумеемся со своими гуньями на энту сторону перекинуться? Ить нас же вырубят красные на кореню!» А ихнее благородие говорит мне: «Не сумлевайся, папаша! До сих пор будем позиции занимать и отстаивать, покеда весь народ переедет. Костьми ляжем, а жен-детей-стариков в трату не дадим!»
Седобрового атамана окружают старики и бабы. Они с величайшим вниманием выслушивают его речь, потом поднимается общий суматошный крик:
— А почему батарея смоталась?
— За малым людей не потоптали, скакали на переправу!..
— И конница пришла...
— Григорий Мелехов, гутарили, фронт бросил.
— Что это за порядки! Жителев побросали, а сами?..
— А войска тяпают передом!..
— Кто нас будет оборонять?
— Кавалерия вон вплынь пошла!..
— Всякому своя рубаха...
— То-то и оно!
— Кругом предали нас!
— Гибель подходит, вот что!
— Высылать надо к красным стариков с хлебом-солью. Может, смилуются, не будут казнить.
На въезде в проулок, около большого кирпичного здания больницы, появляется конник. Винтовка висит у него на передней седельной луке, сбоку покачивается выкрашенное в зеленое древко пики.
— Да это мой Микишка! — обрадованно вскрикивает распокрытая пожилая баба.
Она бежит к всаднику, перепрыгивая через дышла, протискиваясь между возками и лошадьми. Верхового хватают за стремена, останавливают. Он поднимает над головой серый пакет с сургучной печатью, кричит:
— С донесением в главный штаб! Пропустите!
— Микишенька! Сынок! — взволнованно кричит пожилая баба. Растрепанные черные с проседью космы волос ее падают на сияющее лицо. Она с дрожащей улыбкой всем телом прижимается к стремени, к потному лошадиному боку, спрашивает:
— На нашем хуторе был?
— Был. Зараз в нем красные...
— Курень наш?..
— Курень целый, а Федотов сожгли. Наш сарай было занялся, но они сами затушили. Фетиска оттель прибегла, рассказывала, что старшой у красных сказал: «Чтоб ни одна бедняцкая хата не сгорела, а буржуев жгите».
— Ну слава те господи! Спаси их Христос! — крестится баба.
Суровый старик негодующе говорит:
— А ты чего же, милушка моя! Суседа спалили — так это «слава те господи»?
— Черт его не взял! — горячо и быстро лопочет баба. — Он себе ишо выстроит, а я за какую петлю строилась бы, ежли б сожгли! У Федота — кубышка золота зарытая, и у меня... весь век по чужим людям, у нужды на поводу!
— Пустите, маманя! Мне с пакетом надо поспешать, — просит всадник, наклоняясь с седла.
Мать идет рядом с лошадью, на ходу целует черную от загара руку сына, бежит к своей повозке, а всадник юношеским тенорком кричит:
— Сторонись! С пакетом к командующему! Сторонись!
Лошадь его горячится, вертит задом, выплясывает. Люди неохотно расступаются, всадник едет с кажущейся медлительностью, но вскоре исчезает за повозками, за спинами быков и лошадей, и только пика колышется над многолюдной толпой, приближаясь к Дону.
За день на левую сторону Дона были переброшены все повстанческие части и беженцы. Последними переправлялись конные сотни Вешенского полка 1-й дивизии Григория Мелехова.
До вечера Григорий с двенадцатью отборными сотнями удерживал натиск красной 33-й Кубанской дивизии. Часов в пять от Кудинова получил уведомление о том, что воинские части и беженцы переправлены, и тогда только отдал приказ об отступлении.
По разработанному заранее плану, повстанческие сотни Обдонья должны были переправиться и разместиться каждая против своего хутора. К полудню в штаб стали поступать донесения от сотен. Большинство их уже расположилось по левобережью против своих хуторов.
