К сотнику, о чем-то говорившему с новым атаманом, подошли четверо стариков с верхнего конца хутора. Один из них, мелкий беззубый старичонка, по уличному прозвищу Сморчок, был известен тем, что всю жизнь сутяжничал. Он так часто ездил в суд, что единственная белая кобыла, которая была у него в хозяйстве, настолько изучила туда дорогу, что, стоило пьяному ее хозяину упасть в повозку и крикнуть свиристящим дискантом: «В суд!» – кобыла сама направлялась по дороге на станицу… Сморчок, стягивая шапчонку, подошел к сотнику. Остальные старики, из них один – крепкий хозяин, уважаемый всеми, Герасим Болдырев, остановились возле. Сморчок, помимо всех прочих достоинств отличавшийся краснобайством, первый затронул сотника:
– Ваше благородие!
– Что вам, господа старики? – Сотник любезно изогнулся, наставляя большое, с мясистой мочкой ухо.
– Ваше благородие, вы, значит, не дюже наслышаны об нашем хуторном, коего вы определили нам в командиры. А мы вот, старики, обжалуем это ваше решение, и мы – правомочны на это. Отвод ему даем!
– Какой отвод? В чем дело?
– А в том, что как мы могем ему доверять, ежели он сам был в Красной гвардии, служил у них командиром и только два месяца назад как вернулся оттель по ранению.
Сотник порозовел. Уши его будто припухли от прилива крови.
– Да не может быть! Я не слышал про это… Мне никто ничего не говорил на этот счет…
– Верно, был в большевиках, – сурово подтвердил Герасим Болдырев. – Не доверяем мы ему!
– Сменить его! Казаки вон молодые что гутарют? «Он, гутарют, нас в первом же бою предаст!»
– Господа старики! – крикнул сотник, приподнимаясь на цыпочки; он обращался к старикам, хитро минуя фронтовиков. – Господа старики! В отрядные мы выбрали хорунжего Григория Мелехова, но не встречается ли к этому препятствий? Мне заявили сейчас, что он зимою сам был в Красной гвардии. Можете ли вы ему доверить своих сынов и внуков? И вы, братья фронтовики, со спокойным ли сердцем пойдете за таким отрядным?
Казаки ошалело молчали. Крик вырос сразу; из отдельных восклицаний и возгласов нельзя было понять ни одного слова. Потом уже, когда, поорав, умолкли, на середину круга вышел клочкобровый старик Богатырев, снял перед сбором шапку, огляделся.
– Я так думаю своим глупым разумом – что Григорию Пантелевичу не дадим мы этую должность. Был за ним такой грех, – слыхали мы все про это. Пущай он наперед заслужит веру, покроет свою вину, а посля видать будем. Вояка из него – добрый, знаем… но ить за мгой и солнышка не видно: не видим мы его заслугу – глаза нам застит его служба в большевиках!..
– Рядовым его! – запальчиво кинул молодой Андрей Кашулин.
– Петра Мелехова командиром!
– Нехай Гришка в табуне походит!
– Выбрали б на свою голову!
– Да я и не нуждаюсь! На кой черт вы мне сдались! – кричал сзади Григорий, краснея от напряжения; взмахнув рукой, повторил: – Я и сам не возьмусь! На черта вы мне понадобились! – Сунул руки в глубокие карманы шаровар; ссутулясь, журавлиным шагом потянул домой.
А вслед ему:
– Но-но! Не дюже!..
– Поганка вонючая! Руль свой горбатый задрал!
– О-го-го!
– Вот как турецкие кровя им распоряжаются!
– Не смолчит небось! Офицерам на позициях не молчал. А то, чтоб тут…
– Вернись!..
– Га-га-га-га!..
– Узы его! Га! Тю! У-лю-лю-лю-лю!..
– Да чего вы зад перед ним заносите? Своим судом его!
Поуспокоились не сразу. Кто-то кого-то в пылу споров толкнул, у кого-то кровь из носа вышибли, кто-то из молодых неожиданно разбогател шишкой под глазом. После всеобщего замирения приступили к выборам отрядного. Провели Петра Мелехова – и он аж поалел от гордости. Но тут-то и напоролся сотник, как ретивый конь на чересчур высокий барьер, на непредвиденное препятствие: дошла очередь записываться в охотники, а охотников-то и не оказалось. Фронтовики, сдержанно относившиеся ко всему происходившему, мялись, не хотели записываться, отшучивались:
– Ты чего ж, Аникей, не пишешься?
И Аникушка бормотал:
– Молодой я ишо… Вусов вон нету…
– Ты шутки не шути! Ты что – на смех нас подымаешь? – вопил у него под ухом старик Кашулин.
Аникей отмахивался, словно от комариного брунжанья:
– Своего Андрюшку поди запиши.
– Записал!
– Прохор Зыков! – выкрикивали у стола.
– Я!
– Записывать?
– Не знаю…
– Записали!
Митька Коршунов с серьезным лицом подошел к столу, отрывисто приказал:
– Пиши меня.
– Ну, ишо кто поимеет охоту?.. Бодовсков Федот… ты?
– Грызь у меня, господа старики!.. – невнятно шептал Федот, скромно потупив раскосые, калмыцкие глаза.
Фронтовики открыто гоготали, брались за бока, щедрые на шутку отмачивали:
– Бабу свою возьми… на случай вылезет грызь – вправит.
– Ах-ха-ха-ха!.. – покатывались позади, кашляя и блестя зубами и маслеными от смеха глазами.
А с другого конца синичкой перелетела новая шутка:
– Мы тебя в кашевары! Сделаешь борщ поганый – до тех пор будем в тебя лить, покеда с другого конца грызь вылезет.
– Резко не побегешь – самое с такими отступать.
Старики негодовали, ругались:
– Будя! Будя! Ишь какая им веселость!
– Нашли время дурь вылаживать!
– Совестно, ребяты! – резонил один. – А Бог! То-то! Бог – он не спустит. Там помирают люди, а вы… а Бог?
