Наклоняясь, он что-то шепнул сидевшему рядом с ним подъесаулу Сенину. Тот утвердительно, поспешно кивнул головой. У Попова зрачки сузились, стерлись в углах глаз веселые лучики, и глаза, иные, блестящие похолодевшим суровым блеском, чуть прикрылись негустыми ресницами.
– Что мы сделаем с теми предателями родного края, которые шли грабить наши курени и уничтожать казачество?
Февралев, старик-старообрядец Милютинской станицы, вскочил, как подкинутый пружиной.
– Расстрелять! Всех! – Он по-оглашенному затряс головой; оглядывая всех изуверским косящим взглядом, давясь слюной, закричал: – Нету им, христопродавцам, милости! Жиды какие из них есть – убить!.. Убить!.. Распять их!.. В огне их!..
Редкая волокнистая бороденка его тряслась, седые с красной подпалиной волосы растрепались. Он сел, задыхаясь, кирпично-бурый, мокрогубый.
– На поселение отправить. Али нет?.. – нерешительно предложил один из членов суда, Дьяченко.
– Пострелять!
– К смёртной казни!
– Поддерживаю ихнее мнение!
– Казнить всех при народе!
– Сорную траву из поля вон!
– К смерти их!
– Расстрелять, конечно! О чем еще говорить? – возмутился Спиридонов.
С каждым выкриком углы рта есаула Попова, грубея в очертаниях, утрачивая недавнее добродушие сытого, довольного собой и окружающим человека, сползали вниз, каменели черствыми извивами.
– Расстрелять!.. Пиши!.. – приказал он секретарю, заглядывая ему через плечо.
– А Подтелкова с Кривошлыковым… врагов этих – тоже расстрелять?.. Мало им! – запальчиво крикнул плотный престарелый казак, сидевший у окна, неустанно подкручивавший фитиль угасавшей лампы.
– Их, как главарей, – повесить! – коротко ответил Попов и повторил, обращаясь к секретарю: – Пиши: «Постановление. Мы, нижеподписавшиеся…»
Секретарь – тоже Попов, дальний родственник есаула, склонив белобрысую, гладко причесанную голову, заскрипел пером.
– Гасу, должно, не хватит… – вздохнул кто-то сожалеюще.
Лампа помигивала. Фитиль чадил. В тишине звенела запаутиненная на потолке муха, скребло бумагу перо, да кто-то из членов суда сапно и тяжело дышал.
