Приехал муж. Сажик, как всегда, помчался под колеса хозяйской машины. Никак они не могли отучить его от этой дурацкой привычки. Корнилов как-то сказал, что колеса выполняют для Сажика роль газеты. Собирая на себя запахи разных дорог, улиц и площадей, они потом передают псу множество информации, массу интереснейших сюжетов, круто закрученных вокруг оси колеса.
– А я еще одного зверя привез, – сказал Корнилов, вылезая из машины. – Испугалась?
– Еще чего! – ответила Аня, но насторожилась.
Корнилов с трудом вытащил из салона неказистую деревяшку, которая даже Сажика не заинтересовала, и поставил ее на землю. Это был олень, выполненный в манере советской садово-парковой скульптуры. Синяя краска на его боках облупилась и под ней проглядывала красная. Один рог был сломан, зато глаза были большими и выразительными, словно их рисовал Пиросманишвили.
– Я его на Черной речке добыл, – сказал Михаил гордо. – Какой-то банк выкупил бывший детский садик с территорией. Дом ремонтируется, а участок бульдозерами перерыт. Проезжаю и вижу – из песочной кучи торчит оленья морда с одним рогом. Рабочие говорят: «Забирай, если надо. Там еще жираф есть, но без задних ног». Олень, понятно: любимец Будды. Священная храмовая фигура. А жираф? Ань, нам жираф не нужен?
– А куда ты его хочешь поставить?
– Ты мне про Шаолинь все уши прожужжала, – Корнилов посмотрел в сторону лукаво. – Я вот и решил тот сарайчик приспособить. Или ты передумала? Под лейки и тяпки, может, хочешь его занять?
– Для садового инвентаря такое большое помещение использовать жалко, – резонно заметила хозяйка. – Значит, оленя ты туда затащишь?
– Будет стоять у входа с гордо поднятой головой. Я только его ошкурю и отреставрирую.
– А я могу его покрасить, – предложила Аня.
– Ему будет приятно, – кивнул Михаил.
– А рога ты спилишь или оставишь?
– Начинается! – пробормотал Корнилов, глядя, как Аня борется с приступом дурацкого смеха, и тот ее побеждает. – Тебе покажи палец, обхохочешься. Скажи про рога, тут же признаешься в супружеской измене. Серьезнее надо быть, товарищ! Разве такими вещами шутят? А если бы я был Отелло? Мавром с черной рожей и такого же цвета ревностью?
Я бы тебя тут же на свежем воздухе задушил. А ты даже не успела бы всю свою жизнь быстро прокрутить от хохота…
Корнилов заговорил про ревность, и Аня вспомнила слова мужа, сказанные в машине по дороге из монастыря про его ревность к Перейкину, вообще, к празднику жизни. Но Перейкин убит…
– Так резко нельзя останавливаться, – попенял ей супруг. – Надо еще чуть-чуть похрюкать, посопеть, а уж потом мрачнеть.
– Я где-то слышала, что у Шекспира в ремарках не сказано, что Отелло Дездемону душил, – сказала Аня, выжимая из себя остатки улыбки. – Там дано самое общее указание – «убивает».
– Не может быть! – пафосно воскликнул Корнилов, принимая на плечо деревянную оленью тушу.
– Просто какому-то режиссеру пришла в голову мысль, что очень красиво смотрятся черные пальцы на тонкой белой коже.
– Даже с задних рядов это хорошо видно и по черно-белому телевизору тоже, – согласился Корнилов. – Если бы она была негритянкой, а он белым, это тоже смотрелось бы неплохо.
Он опустил свою ношу перед дверью сарая, который прямо на глазах из подсобного помещения превратился в додзе.
– Пары мешков, наверное, хватит, макиварку, чучело… Ань, я думаю, рога надо оставить…
Аня не могла себе представить, что для оборудования спортивного зала, или, как называл его Корнилов, додзе, годится все на свете. С удивлением она наблюдала, как полный энтузиазма Михаил тащит туда старые автомобильные покрышки, кусок резинового шланга, бревно, веревки, палки. Мусора на своем участке не хватило, и он расширил границы поиска до Выборгского шоссе и железной дороги.
– Старая сковородка тебе не сгодится? – спросила Аня, припомнив самое традиционное кухонное оружие. – Тефлоновая, с красным кружочком посередине для точности…
– Покажи, – попросил Корнилов. – Наверное, нет. Тефлон весь уже спекся.
– Удивительно!
– О, если бы ты знала, из какого сора рождаются тренажеры.
– Вот я и удивляюсь, что сковорода тебе не нужна.
– В сковороде слишком сильно присутствует женское начало инь, – сказал Михаил задумчиво. – А потом в ней есть намек на первый блин, который всегда комом… Мне бы, Аня, какой-нибудь старый комбинезон с капюшоном и тряпок килограммов десять.
– Это для чего?
– Для борцовского чучела.
