Мелкий накрапывал дождь. Понурые горбились березы. Дорога вклинилась в лес, и лошади, почуяв сырость и вянущий, острый и тоскливый запах прошлогодней листвы, зафыркали, пошли веселей. Розовыми бусами мокрела на кустах волчья ягода, омытые дождем, пенистые шапки девичьей кашки неотразимо сияли белизной. Ядрено-тяжеловесные капли отряхал ветер с деревьев на всадников. Шинели и фуражки чернели пятнышками, будто иссеченные дробью. Тающий дымок махорки плыл над взводными рядами.
— Захватили-и — и прут черт те куда.
— Аль не обрыдло в окопах?
— А в самом деле, куда нас гонют?
— Переформировка какая-нибудь.
— Что-то не похоже.
— Эх, станица, покурим — все горе забудем!
— Я свое горе в саквах вожу…
— Господин есаул, дозвольте песню заиграть?
— Дозволил, что ль?.. Заводи, Архип!
Кто-то в передних рядах, откашлявшись, завел:
Отсыревшие голоса вяло потянули песню и замолкли. Захар Королев, ехавший в одном ряду с Иваном Алексеевичем, приподнялся на стременах, закричал насмешливо:
— Эй вы, старцы слепые! Рази же так по-нашему играют? Вам под церквой с кружкой побираться, «Лазаря» играть. Песельники…
— А ну, заведи!
— Шея у него короткая, голосу негде помещаться.
— Нахвалился, а теперя хвост на сторону?
Королев зажал в кулаке черный слиток завшивевшей бороды, на минуту закрыл глаза и, отчаянно махнув поводьями, кинул первые слова:
Сотня, словно разбуженная его напевным вскриком, рявкнула:
и понесла над мокрым лесом, над просекой-дорогой:
Весь переход шли с песнями, радуясь, что вырвались из «волчьего кладбища». К вечеру погрузились в вагоны. Эшелон потянулся к Пскову. И только через три перегона узнали, что сотня, совместно с другими частями 3-го конного корпуса, направляется на Петроград для подавления начинающихся беспорядков. После этого разговоры приутихли. Долго баюкалась в красных вагонах дремотная тишина.
— Из огня да в полымю! — высказал долговязый Борщев общую для большинства мысль.
Иван Алексеевич — с февраля бессменный председатель сотенного комитета — на первой же остановке пошел к командиру сотни.
— Казаки волнуются, господин есаул.
Есаул долго глядел на глубокую яму на подбородке Ивана Алексеевича, сказал, улыбаясь:
— Я сам, милый мой, волнуюсь.
— Куда нас отправляют?
— В Петроград.
— Усмирять?
— А ты думал — способствовать беспорядкам?
— Мы ни того, ни другого не хотим.
— А нас, в аккурат, и не спрашивают.
— Казаки…
— Что «казаки»? — уже озлобленно перебил его командир сотни. — Я сам знаю, что казаки думают. Мне-то приятна эта миссия? Возьми вот, прочитай в сотне. На следующей станции я побеседую с казаками.
Командир подал свернутую телеграмму и, морщась, с видимым отвращением стал жевать покрытые крупками жира куски мясных консервов.
Иван Алексеевич вернулся в свой вагон. В руке, словно горящую головню, нес телеграмму.
— Созовите казаков из других вагонов.
Поезд уже тронулся, а в вагон все прыгали казаки. Набралось человек тридцать.
— Телеграмму командир получил. Зараз читал.
— Ну-кась, что там написано? Давай!
— Читай, не бреши!
— Замиренье?
— Цыцте!
В застойной тишине Иван Алексеевич вслух прочитал воззвание верховного главнокомандующего Корнилова. Потом листок с перевранными телеграфом словами пошел по потным рукам.
