– Знаете ли, товарищ Штокман… Я сам замечаю, что у нас в полку неблагополучно, вероятно, существует какая-то контрреволюционная организация, но прощупать ее не удается. А в сфере ее влияния – большинство полка. Крестьянская стихия, что поделаешь! Я сообщил о настроениях красноармейцев и предложил отвести полк и расформировать его.
– Почему вы не считаете возможным арестовать сейчас же этих агентов белогвардейщины и направить их в Ревтрибунал дивизии? Ведь такие разговоры – прямая измена!
– Да, но это может вызвать нежелательные эксцессы и даже восстание.
– Вот как? Так почему же вы, видя такое настроение большинства, давно не сообщили в политотдел?
– Я же вам сказал, что сообщил. Из Усть-Медведицы что-то медлят с ответом. Как только полк отзовут, мы строго покараем всех нарушителей дисциплины, и в частности тех красноармейцев, которые говорили сообщенное вами сейчас… – Комиссар, нахмурясь, шепотом добавил:
– У меня на подозрении Вороновский и… начштаба Волков. Завтра же после собрания ячейки я выеду в Усть-Медведицу. Надо принять срочные меры по локализации этой опасности. Прошу вас держать в секрете наш разговор.
– Но почему нельзя сейчас созвать собрание коммунистов? Ведь время не терпит, товарищ!
– Я понимаю. Но сейчас невозможно. Большинство коммунистов в заставах и секретах… Я настоял на этом, так как доверять беспартийным в таком положении – неосмотрительно. Да и батарея, а в ней большинство коммунистов, только сегодня ночью прибудет с Крутовского. Вызвал в связи вот с этими волнениями в полку.
Штокман вернулся из штаба, в коротких чертах передал Ивану Алексеевичу и Мишке Кошевому разговор с комиссаром полка.
– Ходить ты еще не можешь? – спросил он у Ивана Алексеевича.
– Хромаю. Раньше-то боялся рану повредить, ну, а уж зараз, хочешь – не хочешь, а придется ходить.
Ночью Штокман написал подробное сообщение о состоянии полка и в полночь разбудил Кошевого. Засовывая пакет ему за пазуху, сказал:
– Сейчас же добудь себе лошадь и скачи в Усть-Медведицу. Умри, а передай это письмо в политотдел Четырнадцатой дивизии… За сколько часов будешь там? Где думаешь лошадь добыть?
Мишка, кряхтя, набивал на ноги рыжие ссохшиеся сапоги, с паузами отвечал:
– Лошадь украду… у конных разведчиков, а доеду до Усть-Медведицы… самое многое… за два часа. Лошади-то в разведке плохие, а то бы… за полтора! В атарщиках служил… Знаю, как из лошади… всею резвость выжать.
Мишка перепрятал пакет, сунув его в карман шипели.
– Это зачем? – спросил Штокман.
– Чтобы скорее достать, ежели сердобцы схватят.
– Ну? – все недопонимал Штокман.
– Вот тебе и «ну»! Как будут хватать – достану и заглону его.
– Молодец! – Штокман скупо улыбнулся, подошел к Мишке и, словно томимый тяжким предчувствием, крепко обнял его, с силой поцеловал холодными дрожащими губами. – Езжай.
Мишка вышел, благополучно отвязал от коновязи одну из лучших лошадей конной разведки, шагом миновал заставу, все время держа указательный палец на спуске новенького кавалерийского карабина, – бездорожно выбрался на шлях. Только там перекинул он ремень карабина через плечо, начал вовсю «выжимать» из куцехвостой саратовской лошаденки несвойственную ей резвость.
На рассвете стал накрапывать мелкий дождь. Зашумел ветер. С востока надвинулась черная буревая туча. Сердобцы, стоявшие на одной квартире со Штокманом и Иваном Алексеевичем, встали, ушли, едва забрезжило утро.
Полчаса спустя прибежал еланский коммунист Толкачев, – как и Штокман со своими ребятами, приставший к Сердобскому полку. Открыв дверь, он крикнул задыхающимся голосом:
– Штокман, Кошевой, дома? Выходите!
– В чем дело? Иди сюда! – Штокман вышел в переднюю комнату, на ходу натягивая шинель. – Иди сюда!
– Беда! – шептал Толкачев, следом за Штокманом входя во вторую комнату.
– Сейчас пехота хотела разоружить возле станицы… возле станицы подъехавшую с Крутовского батарею. Была перестрелка… Батарейцы отбили нападение, орудийные замки сняли и на баркасах переправились на ту сторону…
– Ну, ну? – торопил Иван Алексеевич, со стоном натягивая на раненую ногу сапог.
– А сейчас возле церкви – митинг… Весь полк…
– Собирайся живо! – приказал Ивану Алексеевичу Штокман и схватил Толкачева за рукав теплушки. – Где комиссар? Где остальные коммунисты?..
– Не знаю… Кое-кто убежал, а я – к вам. Телеграф занят, никого не пускают… Бежать надо! А как бежать? – Толкачев растерянно опустился на сундук, уронив меж колен руки.
В это время по крыльцу загремели шаги, в хату толпою ввалились человек шесть красноармейцев-сердобцев. Лица их были разгорячены, исполнены злой решимости.
– Коммунисты, на митинг! Живо!
Штокман обменялся с Иваном Алексеевичем взглядом, сурово поджав губы:
– Пойдем!
– Оружие оставьте. Не в бой идете! – предложил было один из сердобцев, но Штокман, будто не слыша, повесил на плечо винтовку, вышел первый.
