Идут по кромке прибоя, по утрамбованному морем песку. Некрупная зыбь взбегает на берег и, прошипев, как газированная вода, уходит сквозь песок. Когда начинается прилив, приходится отступать от берега и шагать по кочковатой болотистой земле.
Тундра. Бескрайняя враждебная пустыня. Низкие пепельные облака не пропускают солнца. Сыро. Зябко. Эта жестокая земля держит в своей груди вечный холод.
Виктор опустился на обломок камня и бессильно уронил руки.
— Не могу больше.
Тяжело дыша, Генка погладил его по плечу.
— Надо идти, Витя. И его вести.
Оба посмотрели на пленного. С провалившимися глазами, с черными запекшимися губами, изможденный, немец сидел на камне.
— Вставай, Витя.
Виктор отрицательно покачал головой. Сердце давил страх перед неизвестностью, перед этим пронзительным безмолвием. Тишина тундры, наглухо захлестнувшая их, казалось, имеет вес — так была она тяжела и бесконечна.
— Пойдем, — настаивал Генка.
— Не дойти.
Галеты у них кончились. Хотя и делили на пять дней, но не вытерпели, съели раньше. Оставались какие-то крохи. А метеостанции не было, и, когда будет, неизвестно.
— Дойдем, — тяжело дышал Генка. — Должны дойти.
— Чего заладил! — Отчаяние охватило Виктора, и он исступленно закричал: — Ты знаешь, сколько еще идти? Сколько еще километров! Загнемся мы тут! Загнемся!..
Генка ударил его по губам. Виктор захлебнулся словами.
— Замолчи! — тонким голосом крикнул Генка.
Хилый, узенький, со слабой грудью, он был настырный. Он однажды руку держал над свечкой, чтобы доказать свою силу воли. Его потом в больницу возили с ожогом. В пятом классе было это.
— Больно? — Генка извинительно заглядывал в глаза.
— Тебе бы так. — Виктор сплюнул кровь. — Откуда только сила?
— Со злости, наверно, — оправдывался Генка. — Ты уж прости.
— Ладно, — буркнул Виктор, — лучше бы его треснул.
Оба одновременно взглянули на немца, тот выжидательно следил за ними. И Виктор снова уловил в его взгляде затаенную ненависть.
Виктор достал сигареты в малиновой красивой пачке. Эту пачку он отобрал у немца. Закурил и закашлялся.
— Дрянь сигареты! Эрзац! — презрительно и зло сказал он. — И сами немцы — дрянь! Сволочи! Плюгавые гады! Скоро вам всем Сталинград будет! Ферштеен?
По мере того как ругался Виктор, голос его накалялся ненавистью, в сердце накапливалась сила и решимость. Он встал, далеко отшвырнул сигарету и высоким от гнева голосом приказал:
— Пошли! Ком!
Генку знобило, он никак не мог унять дрожь. Втянув голову в плечи, подняв воротник бушлата и засунув руки в карманы штанов, шагал он с двумя винтовками за плечами.
— Давай костер разведем, — предложил он Виктору. — Теперь они нас не заметят.
Да, теперь можно было и огонь развести, от поста они ушли, пожалуй, на полсотни километров. И уже ясно, что немцы прекратили погоню. Матросы собрали веточек, ржавый прошлогодний мох, жухлую траву. Но ветки оказались сырыми, а трава и мох чадили едким сизым дымом. Генка, сидя на корточках, усердно раздувал огонь, но у него ничего не получалось.
— Бумаги бы, — сказал он, вытирая набежавшие от дыма слезы. — Сразу бы пыхнуло.
— Давай его документами разожжем, — вдруг осенила догадка Виктора.
— Что ты! — воскликнул Генка. — Нельзя. По документам установят, откуда он.
— И так скажет.
— А если не скажет?
— Скажет. Иначе нам не разжечь. Видишь, тлеет только. И бензин в зажигалке кончается.
— Нет, — упрямо покачал головой Генка и принялся снова дуть на чадящую кучу веток. Но сколько ни старался, ничего не получалось, только закашлялся от едкого белого дыма.
— Ну, говорю тебе. Давай документами, — настаивал Виктор. — Сразу загорится.
Он решительно вытащил из кармана документы и начал разрывать по листкам матросскую книжку немца. Пленный молча наблюдал. Виктор разорвал книжку. Остались три фотокарточки. На одной был снят мальчик в форме гитлерюгенда, с барабаном. Он шагал во главе отряда таких же мальчишек. Внизу какая-то надпись чернилами.
— Видал? — недобро повеселел Виктор. — Шагает как!
— Марширен, марширен! Алес фюр Дойчланд! — угрюмо сказал Генка.
Немец насторожился, испытующе и тревожно поглядел на конвоиров.
На другой фотокарточке были пожилой мужчина, сухой и черный, и толстая седая женщина. Мужчина сидел строго выпрямившись, женщина грустно улыбаясь.
— Отец и мать, поди? — сказал Виктор.
— Фатер и мутер? — спросил Генка, показывая фотокарточку немцу.
Тот кивнул.
— Отдадим? — Виктор взглянул на друга.
— Отдадим, — согласился Генка.
— На, — подал Виктор. — Бери, бери!
Немец нерешительно взял и держал фотокарточку в руке, не зная, что с ней делать. Растерянно скользил взглядом по лицам ребят.
На третьей был офицер в форме эсэсовца.
Брудер? Генка ткнул пальцем в фотокарточку.
— Никс, — отрицательно покачал головой немец.
— А кто же тогда? — Виктор прицельно прищурился на немца.
— Никс, — снова сказал тот.
— Ну черт с ним! Все равно сожжем. Сожжем мы его, — сказал Виктор немцу. — Отца с матерью тебе отдали, говори спасибо. А это все сожжем.
Опять посмотрели на мальчишку с барабаном. Наверное, младший брат, а может, сам таким был, гитлерюгендом.
