Майкл скончался внезапно и вполне определённо, и когда сознание вернулось к нему, сразу понял, где он. Гроб покачивался и накренялся на плечах четверых носильщиков, и тело Майкла стукалось о тесные стенки. Сперва он лежал тихо, так как никогда не исключено, что это – просто-напросто сон. Но Майкл слышал, как совсем рядом напевает священник, и как скрипит гравий под ногами носильщиков, и что-то вроде звона колокольчиков (должно быть, это плакала Сандра), и тогда он всё понял. Он подумал, что либо он мёртв, либо его ошибочно приняли за умершего. Он знал, что такое случалось с другими людьми, и было вполне возможно, если не сказать естественно, что случилось и с Майклом Морганом. И тогда его охватил неистовый страх, что он задохнётся под землёй, он заколотил по крышке гроба кулаками и закричал. Но ни звука не сорвалось с его губ, а удары по крышке вышли совсем не слышными. В отчаянии он стал бранить и проклинать жену, Сандра же продолжала свое изысканное оплакивание покойного. Священник произносил нараспев всё, что положено, и сурово посматривал на мальчиков, когда они принимались волочить ноги. Носильщики передвигали гроб на плечах туда-сюда. А Майкл Морган безмолвно сокрушался о своём безмолвии. Затем он внезапно успокоился. Безумно утомленный, он теперь лежал тихо и знал наверняка, что мёртв.
Могила – тихий уголок,
Там нет любви и нет тревог.
Посвящается моим родителям
Саймону и Ребекке,
моему брату Дэниэлу
и, как полагалось бы,
Эдварду Петерсону
Тяжесть болонской колбаски потянула Ворона вниз, и владелец лавочки чуть не поймал его, когда тот юркнул через дверь на улицу. Ворон неистово забил крыльями, чтобы набрать высоту. Он походил в этот момент на маленький чёрный электрический вентилятор. Восходящий поток воздуха подхватил птицу и забросил в небо. Дважды описав круг, чтобы обрести равновесие, Ворон полетел на север.
А внизу, уперев руки в бока, стоял лавочник и глядел, как исчезает в небе тёмное пятно. Но вдруг он пожал плечами и вернулся в свою деликатесную лавку. Он не был лишен тяги к философии, этот торговец, и знал, что если Ворон является в деликатесную лавку и уносит целую болонскую колбаску, это свершается либо по Воле Божией, либо нет, но и в том и в другом случае здесь ничего нельзя поделать.
Ворон лениво летел над Нью-Йорком, и утреннее солнышко пригревало его перья. Поливальная машина, трясущаяся по Джером-авеню и оставлявшая дорогу позади себя тёмной и блестящей, колесящие по Фордхэму немногочисленные такси, подобные хорошо нажравшимся акулам. Две парочки вынырнули из метро и медленно брели себе, причём девушки приникли к парням. Ворон полетел дальше.
Ночь выдалась жаркая, и Ворон видел людей, пробуждающихся на городских крышах. Серые крысы, которые выбежали из подвалов как раз перед рассветом, запрятались теперь в свои норы, потому что кошки вышли на улицы и вышагивали вдоль обочин. Как только явились кошки, голуби рассеялись по крышам и подоконникам, и Ворону подумалось: «Ах, какая жалость». Он бы распугал куда меньше голубей.
Обычный утренний туман висел над Йоркчестером, и Ворон нырнул в него. Йоркчестер застраивала, в основном, страховая компания, и выглядел он как одно-единственное розовое кирпичное здание, отражённое в сотне зеркал. Все дома в Йоркчестере были в 14 этажей, и у каждого над парадным входом виднелось оштукатуренное изображение моряка, играющего на аккордеоне. Над чёрными входами красовались моряки, играющие на мандолинах. Все моряки были левшами, и у всех шапочки увенчивались оштукатуренными помпонами. Здесь имелся торговый центр, три кинотеатра, и наконец – небольшой парк.
А ещё здесь было кладбище, и как раз над ним Ворон начал снижаться. Довольно большое кладбище, с половину Центрального парка, густо заросшее деревьями. Оно было аккуратно разбито на участки извивавшимися дорожками, называвшимися Фэарвью-авеню, Сентрал-авеню, Оукленд-авеню, Ларч-стрит, Честнат-стрит и Элм-стрит. Одна дорожка вела к итальянской секции кладбища, другая – к немецкой, третья – к польской, и так далее, так как Йоркчестерское кладбище не принадлежало какой-то одной конфессии, здесь кого только не было.
Ворон приблизился к нему с задней стороны, и теперь летел вдоль Сентрал-авеню, держа в когтях болонскую колбаску. Ряды более или менее простых надгробий постепенно уступили место Массивным Старым Крестам. Кресты, в свою очередь, уступили место Ангелам, Ангелы – Плачущим Ангелам, а те наконец – Мавзолеям. Они возносились над семейными участками, будто оцепеневшие сторожевые псы, и твердили друг дружке: «Взгляни! Кто-то очень важный покинул сей мир!». Они были агрессивно-греческими, с белыми мраморными колоннами и куполами. Греку они, пожалуй, греческими не показались бы, но выглядели вполне греческими для йоркчестерца.
Один мавзолей отделяла от остальных маленькая тропинка. То было старое здание, не такое огромное, как некоторые другие, и не такое белое. Колонны его растрескались и раскололись у основания, а в одном из зарешеченных окошечек над дверью не хватало стекла. Но два льва держали в пасти по тяжелому кольцу, и если бы вы заглянули в окошечко, то разглядели бы у задней стены цветной витраж, изображающий ангела.
Сейчас дверь была отперта, и на ступеньках сидел маленький человечек в тапочках. Он помахал рукой Ворону, когда тот пошёл на снижение, и сказал: «Доброе утро, доброе утро», едва птица приземлилась перед ним. Ворон уронил болонскую колбаску, а человечек нетерпеливо потянулся вперед и подхватил угощение.
– Целая болонская колбаска! – сказал он. – Огромное тебе спасибо!
Ворон пытался немного отдышаться и глядел на него с некоторой горечью.
– Кукурузные хлопья недостаточно хороши? – хрипло сказал он. – Бернард Барух ест кукурузные хлопья, а тебе болонскую колбаску подавай.
– С тобой что-то случилось по дороге? – спросил маленький человечек, которого звали Джонатан Ребек.
– Черт возьми! – рявкнул Ворон. – Да я чуть не надорвался!