Тихоня полностью

Возможно, при других обстоятельствах я бы его испугалась, но не сегодня.

— Если бы он хотел, чтобы мы помогли, он бы сказал. А теперь беги, потому что, какой бы умной ни казалась, ты точно не знаешь, когда нужно остановиться.

Глубоко в груди разгорается пламя ярости. Я крепко сжимаю кулак, желая наброситься на этого идиота и ударить его. Он не друг. Он — ничто. Несмотря на то, что меня одолевает желание стереть с его лица раздраженное выражение, я понимаю, что он того не стоит. Ни капельки.

— Ум не имеет ничего общего с тем, чтобы быть другом. Надеюсь, чувство вины из-за того, что ты ничего не сделал, сожрет тебя заживо. Может, ты и можешь смириться с этим, но я не могу. Если ты ничего не сделаешь, то это, черт возьми, сделаю я. Где Себастьян? Может, он прислушается к голосу разума.

— Не твое дело. У тебя должна быть совесть, чтобы чувствовать хоть какую-то вину, милая. Дрю терпит это дерьмо гораздо дольше, чем ты. — В его мрачном тоне звучит предупреждение. — Не думай, что мне наплевать на своего друга. Это может привести тебя к большим неприятностям.

— Пошел ты, — рычу я и, развернувшись на каблуках, иду к другому входу.

Больше не собираюсь тратить время на перепалку с этим придурком. Как только пересекаю коридор, замечаю, что он пуст. Пульс учащается, и я едва успеваю заметить, как распахивается кухонная дверь.

Дерьмо.

Спешу по тускло освещенному коридору, не заботясь о том, чтобы сохранять тишину. Почти ничего не слышу, кроме тяжелого биения собственного сердца и прерывистого дыхания, вырывающегося из легких. Адреналин зашкаливает, когда добираюсь до конца коридора, и медленно выглядываю из-за угла на кухню. Вижу, как отец Дрю держит его за шею и прижимает к столу. В комнате пусто, но могу предположить, что кто-то может охранять дверь на противоположной стороне.

Конечно, такой богатый человек, как он, не захочет, чтобы кто-то узнал правду, увидел настоящего монстра под идеально слепленной маской. Его отец наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Дрю замирает, словно статуя, отлитая из боли и гнева. Что бы ни сказал отец, это ранило его гораздо сильнее, чем все удары.

Хорошо, что мне наплевать на все дерьмо этих богатеев…

ДРЮ

Меня пронизывает мучительный холод, онемение, если можно так выразиться. Хотя уже ощущаю, как на щеке появляется синяк от удара о стену. Подо мной стол, но я его не чувствую. Все, что я слышу — это его слова, звучащие в моих ушах.

— Ты хорошо рассмотрел эту девушку, Дрю? Она похожа на кого-то из твоих знакомых, не так ли? Конечно, она похожа на свою мать-шлюху, но, возможно, ты узнал в ней кого-то еще. Я узнал, понял это, когда увидел ее в том коридоре.

На что он, черт возьми, намекает? Пытаюсь вырваться из его хватки, но она железная.

— О чем ты говоришь? Откуда ты знаешь мать Бел?

И тут до меня доходит… как будто на грудь наваливается двадцатифунтовая наковальня. Болезнь, с которой она боролась всю свою сознательную жизнь, судя по медицинским записям, которые я мельком видел в ноутбуке Бел. Та же болезнь, что и у моей матери. Врачи всегда диагностировали это как рак или что-то похожее на него.

Наклонившись к моему лицу, он смотрит на меня тошнотворным взглядом, и когда произносит свои слова, они разрушают мое существование, существование, которое он пытался разрушить годами.

— Она твоя сводная сестра.

Нет. Этого не может быть. Нет. Это еще одна из его погнанных игр. Должно быть так и есть. Желудок скручивается в тугой узел. Только вот ее глаза. Ее сверкающие зеленые глаза, которые она прячет за милыми маленькими очками. У нас обоих зеленые глаза; у моего отца зеленые глаза. Пытаюсь подавить ужас и боль, грозящие поглотить меня, но не могу. Я тону в них.

Нет. НЕТ. Нет.

Я отползаю к краю стола, и к горлу подкатывает желчь. Это не может быть правдой. Этого не может быть… прежде чем успеваю что-либо предпринять, меня рвет прямо на стойку. Весь виски, который я выпил ранее, чтобы держать себя в руках и облегчить вечер, разливается по блестящему полу. Только по милости Божьей я остаюсь на ногах, а рука отца все еще крепко сжимает меня.

Когда блевотина забрызгивает его ботинки, он с проклятием отпускает меня. Я врезаюсь в стену, едва удерживаясь на ногах.

— Возьми себя в руки, сын. Это отвратительно, знаю, но, к счастью для тебя, я спас тебя от глупого поступка. Например, от беременности этой шлюхи.

— Не говори о ней так, — рычу я, чувствуя, как во рту появляется медный привкус крови.