Ну-с, дальше все происходит так, как на каждом порядочном судне происходить должно, когда оно село на мель. Экипаж продолжал спать, а капитан принимает решение спустись катер и сделать промеры, чтобы выбрать направление отхода на глубину.
Мороз сильный, и мотор катера, конечно, замерз, не заводится — нужна горячая вода. Чтобы принести воду, нужно ведро. Ведро у боцмана в кладовке, а ключи он со сна найти не может, буфетчица свое ведро не дает, и т. д. и т. п.
Я эти мелкие, незначительные подробности запомнил, потому что мастер с мостика меня выгнал, а спать мне как-то не хотелось…
С мели нас спихнуло шедшее навстречу ледяное поле: как жахнуло по скуле, так мы и вздохнули опять легко и спокойно. Все вздохнули, кроме меня, конечно.
Подходит срок на очередную вахту идти, а я не могу, и все! Сижу, валерьянку пью. Курю. Элениума тогда еще не было. Стук в дверь.
— Кого еще несет?! — ору я. — Пошли вы к такой-то и такой-то матери!
Входит Эдуард Львович.
Я только рукой махнул — и со стула не встал, и не извинился.
— Мне доктор сказал, — говорит Эдуард Львович, — у вас бутыль с валерьянкой. Накапайте и мне, сколько там положено и еще немного сверх нормы.
Накапал я ему с четверть стакана. Он тяпнул, говорит:
— Я безобразно вел себя на мостике, простите. И вам на вахту пора.
Еще немного — и я зарыдал бы в голос.
И представляете выдержку этого человека, если до самого Мурманска он ни разу не заглянул мне через плечо в карту.
Капитаны бывают двух видов. Один вид беспрерывно орет: «Штурман, точку!» И все время дышит тебе в затылок, смотрит, как ты транспортир вверх ногами к линейке прикладываешь. А другой вид специально глаза в сторону отводит, когда ты над картой склонился, чтобы не мешать даже взглядом. И вот Эдуард Львович был, конечно, второго вида. И в благодарность за всю его деликатность, когда мы уже швартовались в Мурманске, я защемил ему большой палец правой руки в машинном телеграфе. А судно «полным назад» отрабатывало, и высвободить палец из рукоятки защелки Эдуард Львович не мог, пока мы полностью инерцию не погасили. И его на санитарной машине сразу же увезли в больницу…
«Вот желают нам, морякам, люди счастливого плавания, — подумал уже я, а не Петя Ниточкин. — Из этих „счастливых плавании“ самый захудалый моряк может трехкомнатную квартиру соорудить — такое количество пожеланий за жизнь приходится услышать. Ежели каждое „счастливого плавания“ представить в виде кирпича, то, пожалуй, и дачу можно построить. Но когда добрые люди желают вам счастья в рейсе, они подразумевают под этим счастьем отсутствие штормов, туманов и айсбергов на курсе и знаменитые три фута чистой воды под килем. А все шторма и айсберги — чепуха и ерунда рядом с психологическими барьерами, которые на каждом новом судне снова и снова преодолеваешь, как скаковая лошадь на ипподроме. И куда важнее были бы для нас пожелания хороших, и веселых, и смелых попутчиков, которые умеют и петь, и на горло своей песне, если другому это мешает, наступить».
Чем больше всего мог поразить океан древнейших мореплавателей планеты? Вероятно, своей неустойчивостью, постоянным движением.
Землю недаром с самых далеких времен называют твердью. Ее колебания, смещения, сдвиги — многовековый процесс, незаметный человеческому глазу. Вздохи недр — землетрясения, извержения вулканов — никак нельзя назвать буднями суши. Это редкие катастрофы, которые в иных районах происходят однажды в тысячелетия. При древних способах обмена информацией про них могли вовсе не знать десятки поколений наших далеких предков.
О зыбкости моря узнает каждый, кто хотя бы несколько минут проведет на его берегу. Мировой океан подвижен на всем своем протяжении. Полное спокойствие — почти невозможное для него состояние.
Подвижность, коварная изменчивость океана — словом, как говорят ученые, динамика его водных масс — вот первое, с чем столкнулись древние мореплаватели. Это движение постоянно грозило гибелью утлому суденышку. И поэтому мореходы не могли не пытаться понять, каковы его причины, как можно его заранее предугадать. Вопрос был практический, насущный, от него нередко зависела сама жизнь.
