А особенно я люблю Финский. Я там живу и выбрала это место – место будто бы изгнание – абсолютно осознанно. Там дует очень сильный ветер и нет шанса быть несобранным. Своеобразный реванш после чудовищных разочарований, после которых на удивление – радость. И больше не нужно ничего.
Литейный и Лиговский мне сродни. Две магистрали, которые запружены днем – и свободны ночью, когда я по ним езжу на велосипеде. Вообще средство передвижения в Питере – велосипед. Питер – он же тот же Амстердам, с каналами, речками, переходами. Только вот оставлять велосипед невозможно, потому что тырят. Приходится закрывать на замок. И вот обычно бывало так. Просыпаюсь в шесть утра: коммунальная квартира – коммунальная кухня – коммунальный умывальник – личная зубная щетка и паста – в седло велосипедное – и радость по всему городу. Колесить, колесить, колесить… От Марсова поля до Новой Голландии, потом к конюшням около Спаса – с заездом на Климат, кружок вокруг Казанского, потом по маршруту 17-го троллейбуса по Гороховой – до ТЮЗа, чуток – на Московский, по Загородному – и снова к дому.
Мой адрес был прост: Казанская, 4, кв. 22. Именно там родились «Ночные Снайперы». И до этого охота к перемене мест была более вынуждена, чем желанна. Я не помню очень многих чукотских поселков, северных городов, в которых мне довелось жить (без обид), и я не понимаю, почему, когда я вышла на перрон Финляндского вокзала в 1991 году, мое сердце, внезапно для меня, дало сбой. Именно в этом городе, который я полюбила, тотчас, молниеносно, необъяснимо и навсегда. Наверное, именно так и любят.
Ночь. Зимний Питер. Начало 90-х. В последней электричке спешу домой к сестре – на праздничный новогодний ужин. За окном – мороз, а на моей голове «из одежды» только наушники плеера – незадолго до этого я подстриглась, как говорится, под ноль, стала абсолютно лысой. В пустом вагоне кроме меня еще какой-то тип – весьма подозрительного вида. Ну, думаю, сейчас что-то будет. Так и случилось. Не успела выйти из вагона, он ко мне: «Гони, парень, плеер!» И даже сквозь одежду я почувствовала холод ножа. Но… Я вдруг так обиделась, что он обозвал меня парнем, что, не думая о последствиях, отрезала: «Я тебе не парень». Грабитель, кажется, ничего не понял, опять свое: «Парень, ты что, не слышал, плеер давай…» Тут уж я совсем возмутилась: «Тебе что, надо доказать, что я не парень?» Тут уж он от удивления обалдел: жертва, вместо того чтобы добровольно все отдать, еще чего-то собирается доказывать. Этим замешательством я и воспользовалась: «Идем, – говорю. – Сам все увидишь». И притащила его домой к сестре. Мы отлично провели время – часа полтора пели и играли на гитаре, грабитель оказался неплохим музыкантом. А меня эта история многому научила. Коммуникабельность не только спасла мне жизнь, но. кто знает, может, уберегла воришку от еще одного неверного поступка?..
Первый раз после смерти бабушки жарю картошку. Июньский ливень. В окне – кровожадный комар. Бабушка лучше всех в семье жарила картошку. Говорят, мне это мастерство передалось. Вдыхаю чад. Картошка горит. Жить вечно не удалось.
Вы знаете, что такое дом? Родной дом? Я – нет. Я вообще не могу представить, о чем буду писать. Зато знаю почему. Мне стало интересно его найти. Найти то место, куда летит сознание, когда счастлив. И где так же надежно, как в фильме «Вечное сияние чистого разума».
Что такое дом? Самое простое и то, что на поверхности, – там, где всегда примут, и не захочется дальше. Исходя из этой математики, чаще всего мой дом там, где стоит гитара и неразобранный, с бирочными клещами чемодан, а во дворе с перекошенным, убитым асфальтом бегает сенбернар – вальяжно лет пять назад, теперь все более по-стариковски; и одышка, и клочья шерсти, и давайте не будем про сердце и задние лапы. Не надо. Жить вечно, черт возьми, не удалось.
В доме вопреки близости дороги и адскому прошлому мироточат дети. Это примиряет, и потому я возвращаюсь именно сюда, под эту крышу. И мне постоянно грустно. Грустно здесь. Будто пытаюсь обнять континенты и не могу обхватить их дрожжевые картографические контуры, а они, издеваясь, растут все больше и разбухают, высвобождая себя по-пластунски из-под моего предплечья. И уже определенно понятно, что жить здесь мне, увы, не удастся.
Но был Север. Было то, что я уже никогда не вспомню, а детали выворачивают память наизнанку, забивают соты ее и с фронта, и с тыла. Невозможно уйти. Остаться было тоже нельзя.
