Профессор русской словесности А. В. Никитенко, откровенный монархист, в те дни записал в своем дневнике: «Студенты шумят и требуют отмены всяких ограничений. Они, как и крестьяне в некоторых губерниях, кричат: воля, воля, не давая себе ни малейшего отчета в том, о какой воле вопиют. А что делает правительство? Восклицает: «О, какие времена, какие времена!» и налепливает на стенах в университете воззвания и правила о сохранении порядка».
Нет, на этот раз министр просвещения Путятин решил действовать по-другому: занятия в университете были прекращены и вход в него закрыт. У дверей были выставлены сторожа.
Тем временем в срочном порядке печатались более тысячи матрикул с путятинскими правилами. Планировалось раздать их в начале октября, взяв со студентов подписи о готовности неукоснительно выполнять правила.
С раннего утра 25 сентября студенты (среди них были и Тимирязевы) толпились у закрытой двери в их альма-матер. Собрался практически весь университет. В трибуну превратилась какая-то лестница, прислоненная к стене. Ораторы требовали попечителя. И когда стало ясно, что Филиппсон и не думает являться сюда, в университетский двор, кто-то предложил идти всем на квартиру попечителя на Колокольной улице.
День выдался теплый и солнечный. Студенты, перейдя Дворцовый мост, длинной колонной двинулись по Невскому проспекту. Когда первые ряды подошли к Казанскому собору, последние находились еще у Адмиралтейства.
Небывалая картина привлекла массу любопытных. Они смотрели на шествие студентов, не понимая, куда и зачем те идут. Климент, шедший где-то в середине колонны (в суматохе он потерял брата), рассказывал потом, что мальчишки на улицах кричали: «Бунт! Бунт!»
А колонна все росла. К ней присоединились студенты других учебных заведений, старшие гимназисты, чиновники и даже офицеры.
Процессия свернула на Владимирский проспект. Еще один поворот, налево, и огромная толпа заполняет Колокольную улицу.
Здесь студентов ждали полиция и жандармы. На тесной улице – страшная давка. Возбуждение толпы росло. Оно достигло наивысшей точки, когда показались войска. Солдаты длинной цепью вытянулись вдоль Колокольной, заняли выходы из нее на Владимирский и Николаевскую улицу (ныне улица Марата).
Как дальше развивались бы события, нетрудно предположить (солдаты уже откусывали бумажные патроны и заряжали ружья), но, к счастью, вовремя появился сам Филиппсон. «Мне удалось выбраться вперед, – докладывал он позже министру, – и остановить передних сумасбродов, которые непременно хотели вызвать употребление против них силы… За шумом тысячи голосов нельзя было ни говорить, ни слышать».
Студенты требовали от Филиппсона немедленных объяснений.
– Господа, – стараясь перекричать шум, взывал попечитель, – улица не место для деловых объяснений. Выберите депутатов, и мы спокойно поговорим с ними в университете.
– Вы гарантируете их безопасность? – кричали в ответ.
– Безусловно, – замахал рукой Филиппсон. – Вот вам мое честное слово.
На том и порешили. Процессия двинулась в обратный путь. Попечитель, «плененный» студентами, шел во главе колонны.
Депутаты были и в самом деле приняты, выслушаны, а ночью вместе с другими «зачинщиками беспорядков» (несколькими десятками человек)… арестованы и отправлены в Петропавловскую крепость.
Возмущению студентов предательством Филиппсона не было границ. Да и не только студентов. Казалось, весь Петербург сочувствует им. Сходки перед университетом продолжались. Продолжались и аресты.
В начале октября через петербургские газеты было объявлено, что желающие продолжать обучение в университете согласно распоряжению министра должны получить и подписать матрикулы. Те, кто этого не сделает, будут из университета исключены.
Подобно другим студентам, тяжелые дни переживали братья Тимирязевы. Как поступить: смириться, взять проклятые матрикулы, подчиниться полицейским правилам, пойти на сделку с совестью, изменить убеждениям? Нет, этого они сделать не могли.
Тимирязев (сидит налево) среди товарищей по университету (1864 г.). Сзади него стоит его брат Василий Аркадьевич
Навсегда Клименту Аркадьевичу врезались в память дни и часы, когда, по его словам, совершалась борьба «между тем, в пользу чего говорят все самые насущные интересы, и тем, что подсказывает собственное представление о долге перед обществом».
Братья решили твердо: матрикулы не брать. Так же поступило большинство их товарищей по университету, хотя они и понимали, чем это им грозит.
