Пани Мыльская покорилась. Как знать, что там в мире? Может, Кума от смерти ее оберегает. Казаки на расправу скорые.
Но однажды Кума принесла пани из ее землянки лучшее из дареных платьев и велела одеться.
Пани Мыльская умылась, оделась, причесалась. Она видела, что Кума сияет, и сама заразилась надеждой: уж не Павел ли объявился?
Они вышли из хаты на весеннее зеленое диво. Пошли за дворы. И увидела пани на пригорке новый, сверкающий белыми бревнами дом, а возле дома людей.
Пани Мыльская, опираясь на руку Кумы, поднялась на пригорок. Люди сказали ей:
— Здравствуй, пани!
Она поклонилась им:
— Здравствуйте!
И тут случилось долгое молчание. Выручил старик Квач. Поддернув атласные, как огонь, шаровары, он выступил перед пани, снял с головенки своей шапку да и кинул наземь, себе под ноги.
— А принимай-ка, пани, дом от людей! Живи, будь ласкова!
Всякое было в жизни пани Мыльской. Сама немало добра переделала людям, но тут подкосились ноги.
— Господи, мне ведь и угощения не на что поставить!
— Все уже готово, — успокоили ее и повели в дом, где и стол стоял, и на столе стояло.
Король Ян Казимир застыл у окна в кабинете прежних польских королей, в Вавеле. Он приехал в Краков для встречи с легатом римского папы. Папа Иннокентий X (Джованни Баттиста Памфили), семидесятипятилетний старец, подпавший под влияние корыстолюбивой невестки Олимпии Майдалькони, посчитал бунт Хмельницкого удобным моментом для уничтожения силой оружия православия на Украине. А может быть, так считала синьора Олимпия, которая просторы Малороссии издали принимала за роскошное, оставленное без призору золотое руно.
На сегодня была назначена тайная беседа с сенаторами. Думал король, но придумать нечто значительное, меняющее весь ход событий, был не в состоянии.
«Убить его, вот и все!» Это относилось к Хмельницкому.
Вспомнил, как он ехал с казаком в одной карете. О чем тогда шел разговор? Ах да! Будущий гетман сказал дельное: «Вольности шляхты когда-нибудь обернутся против нее самой». А потом рассказал о Вырии.
— Да, все они — сказочники. А в сказках все просто.
Ян Казимир отошел от окна, сел в кресло. Давая себе отдых, вспомнил прелестную мадам Гебриан.
— Ах эти француженки!
Адам Кисель, бледный после перенесенной болезни, усохший лицом и телом, красноречиво, но без лишнего словоблудия, рассказал о пережитом во время поездки в стан Хмельницкого и о тех, безнадежных почти, усилиях всех членов посольства, которые, однако, привели к желаемому результату: перемирие добыто.
— Можно ли верить Хмельницкому? — спросил примас.
— Хмельницкий сам, и неоднократно, говорил нам, что ему надо навести порядок в собственном доме.
— Так, может, гетману как раз удобнее махнуть рукой на устройство мира, которое всегда непросто, и послать своих дейнек в пекло, которое им по сердцу? — высказался канцлер Оссолинский.
— Весенняя распутица все равно стоит поперек пути разбойничьих планов, — сказал Адам Кисель. — К тому же пан Хмельницкий настойчиво ищет новых союзников.
— Ищет, но не без разбора, — сказал Оссолинский. — От союза с Венгрией он уклонился.
— Зато пытается вовлечь в войну московского царя, — сказал Смяровский.
Все посмотрели на королевского секретаря. Здесь собрались люди более высоких степеней, и королевскому секретарю надлежало бы не высказывать свои мысли, но ждать, пока его спросят.
Король уловил тонкости момента и поддержал секретаря:
— Не будете ли вы любезны, пан Смяровский, сообщить вам ваше мнение о делах на Украине.
— По всем городам продолжаются грабежи и убийства шляхты и католических священников. Примирение невозможно. Я знаю, что у его милости пана Киселя другой взгляд на вещи, но вы, ваша королевская милость, хотели знать мое мнение.
— Что же вы предлагаете? — спросил раздраженно канцлер Оссолинский. — Идти на Украину войной? Но с какими силами?
— Силы Хмельницкого уже не те, — возразил пан Смяровский. — Украина вымирает от голода.
— Вымирает, но не вымрет! — мрачно пошутил канцлер. — Что вы, однако, предлагаете? Какое дело вы можете задать нам всем, по крайней мере, для рассмотрения?
— Хмельницкого надо убить! — сказал пан Смяровский и сел.
— Вы беретесь за исполнение этого предприятия? — спросил канцлер.
Пан Смяровский опять встал, опять поклонился:
— Да, я берусь лишить казаков их вождя.
— Что это даст? — спросил примас, но слова его прозвучали притворно.
— Рассмотреть этот вопрос следует уже потому, — сказал Адам Кисель, — что его очевидная ясность вызывает во мне многие опасения. Правая рука Хмельницкого, обозный пан Чернята, убежденный враг Речи Посполитой. Другой вождь казаков, который не уступает Хмельницкому по числу сторонников, — бесшабашный, прямой Данила Нечай. Хочу обратить ваше высокое внимание также на лицо, ныне совершенно неприметное в когорте Хмельницкого. На его сына Тимоша.
— Но это же мальчишка! — воскликнул примас.
— Москва объединилась вокруг шестнадцатилетнего Михаила Романова, — мрачно напомнил Оссолинский.
— Так что же вы хотите? — спросил король Адама Киселя, явно теряя терпение. — Вы хотите уберечь Хмельницкого?
