Тимош, уже улыбавшийся было, так и пыхнул всеми рытвинами побитого оспой лица. Иса, словно ничего не заметивший, опять дал знак своим людям. И те, держа под уздцы, вывели из конюшни желтого, с белой нежной полосой через лоб к розовому носу, жеребца. Тимош увидал еще грудь, под гладкой кожей которой двигались железные, не знающие преграды мускулы.
— Иса-а-а… — только и сказал Тимош.
Пошел, завороженный, к коню, и гладил его по шее, по крупу, и что-то говорил, словно в беспамятстве, как говорят любимым…
Наутро в церкви пан Смяровский подошел к пани Елене, стоявшей слева перед алтарем, и сказал ей после обычных приветствий:
— Гетман вернул нашей вере право свободного существования на сей печальной земле. Для счастья и покоя остается сделать еще один шаг — вернуть мир в лоно мира. И однако ж гетман столь очевидное и всеми желаемое благо отвергает.
— В делах мужчин я ничего не понимаю, — ответила пани Елена холодно.
— Позвольте обеспокоить вас просьбой — принять меня, — быстро сказал пан Смяровский. — Дело в том, что перстень — это не все подарки… Вчера было не к месту… дарить все.
— Извольте! — ответила пани Елена. — Я приму вас нынче, за час до обеда.
Пан Смяровский явился один. Поставил у ног пани Елены шкатулку с подарками и сказал тихо, одними губами:
— Вы должны помочь отечеству, которое стоит на краю гибели… Я сразу говорю вам: вы у нас в руках… В перстне, якобы подаренном королевой, скрыт яд.
Пани Елена рассчитывала на другое. Пан Смяровский был хорош собой… И вдруг — пропасть, смерть, яд, ад!
— Прочь! — сказала она быстро.
И он так же быстро ответил:
— Хорошо! Я сыщу другой путь. Но помните: предавая меня, вы предадите Польшу. Я взойду на виселицу вместе с вами.
У пани Елены потемнело в глазах.
— Перстень вы приняли. В перстне яд, убивающий мгновенно. Что бы вы ни сказали в свое оправдание, вам не поверят… У казаков справа и расправа скорая. Вы это знаете.
Он откланялся, пошел к порогу, вернулся.
— Вот привилей. Он будет вам при надобности охранной грамотой. Я уже успел раздать несколько таких привилеев… Не забывайте об этом. Нам будет известен каждый ваш шаг. Мы всегда успеем упредить ваш удар…
Он снова откланялся и исчез.
— Богородица, спаси! — пани Елена упала перед иконой.
Никто из слуг не должен знать об этом испуге.
Она позвонила в колокольчик, попросила своих домашних женщин осмотреть подарки польского посла.
Женщины принялись раскладывать на столе содержание ларца, разглядывать, судачить. Пани Елена принимала в милом деле радостное, да уж как-то чересчур радостное участие. Смеялась громче, любовалась вещицами дольше, слова говорила красивые. Вспомнила вдруг о падчерицах, велела позвать.
Пришли обе, Степанида и Екатерина. Степанида совсем уже невеста — шестнадцать исполнилось, лицом похожа на старшего брата. Суровая, как замок на ключе, а младшая — в отца. Прекрасная лицом, глаза сияют, всему радуется, все любит. Да и возраст самый счастливый — четырнадцатая весна.
— Лена, это тебе! — Мачеха выбрала длинные связки коралловых нитей и, подойдя к Екатерине, примерила на грудь девочке. — Как тебе идет.
Катя, которую в доме частенько звали Еленой, уж больно Богдану имя это нравилось, подбежала к зеркалу поглядеться. Погляделась, улыбнулась, тронула пальчиками ямочки на щеках — и к пани:
— Вы милая! Спасибо! Спасибо!
Все в комнате улыбались, глядели на девочку, совершенно позабыв о ее старшей сестре.
— А это вам! — сказала пани Елена и, почти не глядя, отгребла половину содержимого ларца в сторону Степаниды.
Щеки у девушки стали пунцовыми, глаза округлились — сова и сова.
— Спасибо! — сгребла подарки в передник, беспомощно посмотрела вокруг. — Я пойду?
— Ну конечно! — сказала пани Елена, сочувствуя Степаниде, но не любя ее.
— А я побуду с вами! — трещала Елена-Катерина. — У вас так красиво все. Куда ни глянешь — чудеса. А часы какие! Можно посмотреть, как они бьют? Они ведь уже скоро будут бить, правда?
— Да, очень забавные часы, — сказала пани Елена. — Оставайся, милая. Смотри, трогай, бери. Здесь все — наше. А я пойду прилягу, голова болит.
Пани ушла в спальню, взяла с туалетного столика коробочку с перстнем, пригляделась к нему, повернула камешек, и он подался, вывинчиваясь из серебряной оправы.
— Я погибла, — сказала себе пани Елена.
И она знала, всей тайной жизни своей знала, что это не слова — это суть той страшной, черной, пустой, бессловесной бездны, которая уперлась в душу ей своим безглазьем.
Богдан пришел в ту ночь к жене не как обычно, запозднясь, а лишь темнеть стало. Пришел тихий, усталый, но довольный.
Лег в постель, и она, чувствуя себя перед ним маленькой, несчастной и бесконечно виноватой, лежала рядом, одинокая и горькая в своем одиночестве.
Богдан, улыбаясь во тьме, — по голосу чувствовалось, что улыбается, — сказал:
— Ну, теперь твоя душенька довольна? Дело-то вон как оборачивается. Все едут, всем Хмельницкий нужен, а почет на двоих поровну: князю и княгине.
Она решила: надо сказать о Смяровском, о его перстне. Не откладывая, поздно ведь будет!
— Что же ты молчишь? — спросил Богдан.
— Боюсь!
— Боишься?
