Теперь, как это все знают, Тим болен раком простаты. Какие-нибудь ученые мужи наверняка и в этом тоже обвинят ЛСД. Тим продолжает поражать меня как обычно; последний раз, когда мы говорили по телефону, он умудрился опять утешить меня и успокоить. Как вы слышали, доктор Лири собирается подвергнуть свою голову криогенной заморозке в надежде на то, что наука будущего в конечном счете реанимирует его, использовав нервную и генетическую информацию его мозга.
Он также намеревается уйти в день, который выберет сам, а не тогда, когда медицинская наука решит, что больше не может вытягивать из него деньги, продолжая держать в больничной нищете. Так он покинет нас — на время, — демонстрируя свою обычную веру в себя и внутренний отказ признать любую власть, в которую он не верит, как бы она себя ни называла — Государство, Церковь, АМА[107] или, наиболее ужасающее из всех божеств, общественное мнение. Недавно он сказал, что закинется двумя дозами кислоты, когда пойдет на криогенную заморозку. И 999 из 1000 человек будет выть и вопить, что он не должен, и что это не по-божески, и не по-американски и бла-бла-бла. Один из тысячи, кто оценит не только мужество принятого Тимом решения, но и его абсолютную, сияющую святость, представляет ту часть человечества, от которой и зависит вся будущая эволюция.[108]
В мой третий приезд в Миллбрук, весной 1965-го, Тим пошутил по поводу моего подарка «Майское вино» с ароматом ясменника.[110]
Он казался мне добрым. Когда мы гуляли в лесу, он показал мне пруд, в который он бросил обручальное кольцо. Потом в нем кто-то утонул. Прошлогодние листья на мелководье у берега были коричневые. Я подумала, что он одинок.
Когда я встретила его в следующий раз, в начале июня, на открытии галереи, я была под ЛСД. Я была удивительно счастлива; счастлива быть одинокой, полностью в себе, спокойной и веселой. Мне было очень хорошо. В тот вечер Тим говорил о психоделическом искусстве и технике «аудио-обонятельно-визуальных изменений сознания». Он был дидактичен, загадочен, обаятелен и очень интересен.
После открытия мы пошли в бар за углом чего-нибудь выпить.
— Ты похожа на девушку, которую я любил когда-то.
— Давай посмотрим, — я достала из кармана маленькое двустороннее зеркальце, подаренное мне одним художником, и протянула его в руке, так что оно оказалось между нас.
— Мои волосы, твоя улыбка, мой нос, твои глаза, что ты видишь?
— Хорошая пара, — он прикурил сигарету.
— Может быть, — я протянула бокал, чтобы чокнуться.
Он был очень весел, как первый глоток чистого кислорода после пытки в кресле дантиста. Было какое-то чувство, что нас связывает что-то, из каких-то незапамятных времен, какой-то очень глубокий совместный опыт. Но я решила отклонить его приглашение на уикенд в Миллбрук. Он был женат на очень красивой женщине, блондинке, высокооплачиваемой модели. А у меня был страстный музыкант. Мне нравилось его сильное, индейское лицо, оно напоминало кого-то из другого времени, я любила его. Он был воплощением прекрасного легкомыслия. Темные ритмы текли в его венах. Я любила джаз и элегантность и полюбила его с первого взгляда.
Сбегая от грустного лета, я еду в Миллбрук с Тимом, вместо того чтобы ехать в Калифорнию к своим родителям, что, как я чувствовала, должна была сделать. Он одолжил у кого-то джип. Я отдаляюсь от дома.
Синяк под глазом, заплатанные джинсы, рваные кроссовки. Я была смущена тем, что он спасает меня, а я в таком виде.
— Чем ты занималась все лето? — спросил он.
— Умирала от жары и безумия, — ответила я.
— У меня есть теория о смерти, хочешь расскажу?
— Конечно.
— В момент смерти все испытывают экстаз, и смерть сливается с жизнью в одно целое. Что ты думаешь по этому поводу?
— Не знаю. Я не верю, что смерть — это выход, но недавно я хотела, чтобы эта жизнь прекратилась.
— У меня это было много раз. Слушай, давай заключим соглашение…
— Что это за запах? — Машина была наполнена дымом, и из мотора доносились какие-то стуки.
— Открой окно. Я забыл, что глушитель сломан. Других машин не было. — Холодный ночной воздух из окна разогнал дым, но стук из мотора стал громче.
— Что ты сказал? — Мне надо было кричать, чтобы он услышал меня.
— Давай поедем вместе.
— Куда?
— Всюду. Почему ты не приехала в Миллбрук, когда я тебя приглашал?
— Тогда мне не надо было спасаться.
Голубые глаза дружески улыбались. «И чего бы тебе хотелось теперь?» — спросил он.
— Чувственного удовлетворения и умственного восторга.
— Чего еще?
Я взглянула на него. Красивый профиль, сильные руки на руле. Проницательный пламень в глазах, раньше темные, теперь седые волосы. Очень красив. «Любить тебя, я думаю».
