Наши мысли стали серьезными, почти мрачными. По дороге сюда мы с Майклом говорили об идее греха против Святого Духа — что может быть признано грехом, которому'нет прощения. Мы говорили об этом как о чем-то, вроде универсального проекционного теста для Средневековья — что именно человек мог расценивать как свой величайший грех в те времена. Теологически это было прерогативой дьявола — заставить человека сделать нечто, что навсегда отсечет его от источника красоты и спасения.
Во время сеанса Майкл вернулся к этой теме и вновь начал обсуждать ее. Джордж, у которого был великий талант к практическим деталям, очень заинтересовался тем, где именно пролегает та граница, после которой грех становится смертным грехом. Он спросил Тима как единственного представителя католичества: «Что делает Церковь, когда сталкивается с теми ред-кими случаями, которые выходят за рамки существую-щих правил? Что она делает, когда встречает совершен-но новые явления или события? Например, приходит крестьянин к священнику и говорит: "Я вчера принял эти таблетки и встретил Христа, мы пожали друг другу руки и отлично провели вечер, но все почему-то говорят мне, что я сделал что-то неправильное". Как Церковь к этому отнесется? Что скажет священник?»
Когда все успокоились от конвульсивного смеха, Джордж вновь обратился к Тиму: «Я серьезно».
Я почувствовал волну симпатии к Джорджу и взглянул на Тима. Тот молчал. Я пристально посмотрел на него и повторил вопрос Джорджа: «Что скажет священник в этом случае, Тим?»
Тим очень сконфузился. Казалось, что он не слышит вопроса. Я повторил вопрос. Тим долго смотрел на меня, ничего не отвечая. Я сам удивился тому, каким важным этот вопрос мне начал казаться. Он имел отношение и к сегодняшнему вечеру, и к нашей работе, и ко всей нашей жизни, которая привела нас к такому серьезному увлечению этими веществами — хорошо это или плохо?
Этот вопрос оказался фундаментальным вопросом о бытии и личном долге, это был вопрос, на который каждый из нас должен был найти свой ответ. Я почувствовал, что Тим именно это имеет в виду своим молчанием — что каждый из нас должен самостоятельно решить этот вопрос. Когда я это понял, то почувствовал, что по моим щекам катятся слезы — и это не были слезы печали.
Некоторое время спустя Тим начал рассказывать историю об одном своем знакомом католике, который осуждал некоего парня с обычными сексуальными пристрастиями, делая из него какого-то монстра. Я понял, что это было ответом священника на вопрос Джорджа о том, как определять грех; в основе католической концепции греха лежит глубокое отвращение к сексуальности.
Когда я пытался рассказать Майклу, как я понял эти два «ответа» — один человеческий, а другой католический, — я сообразил, что Тим сказал это все ненамеренно. Таким образом он выразил протест против того, что не слышал и половины нашего разговора, и должен теперь иметь дело с «фикцией воображения Джорджа».
Когда мы вышли на улицу, в холодную, снежную ноябрьскую ночь, Майкл, Тим и я, Тим сказал, что мы очень озадачили его своим вопросом. Он сказал, что уже давно относился к нам как к равным и почувствовал себя преданным, когда его стали вынуждать отвечать на религиозные вопросы. «Чем вы, ребята, занимались все эти месяцы?»
Майкл стал говорить об учителях дзен, Будде и Христе, и главное, что он хотел сказать — что Тим должен смириться с ролью учителя, для того чтобы мы могли чему-то у него научиться. Речь его была очень быстрой. Все лидеры должны пройти через процесс осознания того факта, что они предназначены к своей миссии лидера, хотя бы им и хотелось быть просто ровней своим ученикам.
Когда мы вернулись в дом, Понтер говорил о том, что, может быть, наступит время, когда он решит уйти от Тима, потому что он не согласен с ним и не хочет, чтобы эта чистота была осквернена. Он понял, что Тим был втянут в порочную игру, поскольку был очень наивен.
«Тебе ведь нравится твоя работа в тюрьме, разве нет? Разве ты не хочешь ее продолжить?» — сказал Тим. Голос его звучал тихо и примирительно.
Комната погрузилась почти в полную темноту. Долгое время мы все сидели молча. Потом Гюнтер сказал: «Знаешь, Тим, только еврей и католик могут вести подобную дискуссию».
«Ну и что же мне остается делать?» — спросил Тим. Потом он сказал, что всегда расценивал всех нас как равноправных партнеров, как группу единомышленников, работающих сообща ради общих целей.
«Да, теперь я это понимаю. Но было время, когда я пре-возносил тебя, смотрел на тебя снизу вверх, поклонялся тебе — теперь ты опустился до уровня обычного человека».
Джордж Литвин издал протестующий вопль. «Погоди минутку, погоди-ка… Я не еврей и не католик, так что я могу быть беспристрастным. Было такое время, когда евреи превозносили одного человека и обожествляли его, а потом прибили его гвоздями ко кресту, когда обнаружили, что все-таки он был человеком. Было это на самом деле или нет, но это неприемлемо; это традиция, которую мы должны изжить. Это в еврейской традиции, одни люди ближе к Богу, чем другие. Но есть и другая, традиция Декларации Независимости, когда люди с(ь брались, чтобы написать закон равенства».
Джордж был великолепен. Он защищал новые ценности, несовместимые со старыми, когда люди сначала превозносили других людей, а потом побивали камнями или прибивали к кресту, он говорил о всеобщем равенстве, и общих целях, и общей ответственности. Нам всем сразу стало гораздо легче. Мэйнард и Фло обнялись.
Напряжение было снято. Когда Джордж кончил свою речь, Тим резко встал и не говоря ни слова, прошел в кухню, оставив дверь открытой. Яркий луч света ворвался в комнату. Мрачный туман зарождавшегося было религиозного фанатизма был рассеян. Тенденция сверхидеализации потенциального лидера была в корне пресечена, во всяком случае для той группы в то время.
